22:11 Чернобыль. Воспоминания ВОЛКОВА ЮРИЯ ИВАНОВИЧА |
 Авария на Чернобыльской АЭС случилась ночью 26 апреля 1986 года. Но только в первых числах мая народу об этом стало известно. Да и то не всем. Да и то не сразу. Конечно, знающие люди, имеющие хоть какое-то отношение к радиации, сразу поняли – это катастрофа по крайней мере европейского масштаба. И ужаснулись. А незнающий народ долгое время кормился скудной информацией, которую подбрасывали массовые информационные средства, оболванивая, одурачивая и одурманивая наше население. Поначалу была какая-то всеобщая растерянность – а что это такое и с чем его едят. Но умные физики разжевали чиновникам, чем это может грозить. И правительство (опять же через какой-то промежуток времени) прочувствовало данный момент и собралось, назначило комиссию, стало осуществлять меры по ликвидации последствий катастрофы и локализации аварии… Нашему институту поручили разработать защитную бетонную плиту под аварийным реактором, так как ученые люди сообразили, что пылающий реактор может проплавить породу, под ним находящуюся, и тогда радиация по водоносным пропласткам станет растекаться бесконтрольно в разные стороны. И даже в сторону сопредельных государств. А это уже чревато международными конфликтами. На это «соображение» выделили очень приличные средства. Так как под реактором надо было выбрать породу, сделать крепи, установить систему охлаждения, разместить датчики температуры для контроля, залить бетон. Для системы охлаждения в отдалении от реактора установить водяные насосы. Для контроля температуры собрать схему записи с установкой регистрирующей аппаратуры. И т.д., и т.п. … Где-то в середине мая в конце рабочего дня к нам в полуподвал заходят три человека – начальник одного из проектных отделов Виктор Поликарпович и два его сотрудника. В комнате один я, так как мой начальник Геннадий Манзиенко уже в Чернобыле, остальные инженеры на других объектах. Виктор Поликарпович поздоровался и сразу быка за рога: «Юрий Иванович, к вам мне порекомендовал обратиться Ваш начальник отдела Константин Викторович Мясников. Спроектировать защитную плиту под Чернобыльским реактором с системами охлаждения и контроля температуры поручили нашему отделу. С охлаждением вопросов нет – в отделе имеются знающие специалисты. А с температурой пробел. Поэтому к Вам, как к теплофизику, мы и пришли. Дело не терпит отлагательств. Вопросов несколько. Самые главные – какого типа датчики устанавливать, какие регистраторы применить. Остальные моменты – по ходу дела…» Надо заметить, что до тех пор мы устанавливали чувствительные элементы на колоннах, спускаемых в скважины на глубины до полутора километров. И пользовались датчиками, которые сами изготавливали и которые показали себя с хорошей стороны. Но здесь были вроде бы лучшие «граничные условия» – почти на поверхности, расстояния небольшие. Но присутствовал приличный радиационный фон, влияния которого на стандартные датчики ранее не исследовались. Да и, кроме того, датчики должны стоять несколько лет и не ржаветь. Единственный тип чувствительного термоэлемента, который подходил бы для данных условий, была термопара КТМС-ХК (или ХА). Тем более, что она применялась на реакторах Н.А. Доллежаля. Конструктивно это была трубка из строительной нержавстали длиной до 10 метров, забитая двуокисью алюминия. Внутри проходили два проводника из хромели и алюмели (или копели), не касающиеся друг друга. На одном конце трубки хромель и алюмель сваривали. Получался так называемый «королёк», который, по сути, и являлся датчиком температуры. Если этот «королек» поместить в горячую зону, то на двух противоположных концах появится термо-ЭДС согласно эффекту Зеебека. Данного типа термопары изготавливались на единственном в СССР заводе «КИРСкабель» в Кировской области на английском оборудовании. Вот эту термопару я и предложил Виктору Поликарповичу в качестве чувствительного термоэлемента. Тут же встал вопрос: а как зависит термо-ЭДС от длины кабеля, то есть от его меняющегося сопротивления? Начинаю объяснять, что ЭДС на выходе термопары от сопротивления кабеля не зависит. Виктор Поликарпович эмоционально так перебивает: «Да не может такого быть! Сопротивление меняется, а показания те же! Волков, не вешай мне лапшу на уши! …» Я не обиделся. Просто предложил тут же собрать схему. Все, что было нужно, стояло на стеллажах. Термопару засунул в печь, которую разогрел до 700 градусов. На другой конец термопары поставил реостат до 500 ом (больше было и не нужно). Завел провода на автоматический регистратор КСП-12. Когда температура стабилизировалась, предложил одному из проектантов менять реостатом сопротивление. Стрелка на регистрирующем приборе стояла как вкопанная. Что и требовалось доказать. Поликарпыч поцокал языком, еще пару раз недоверчиво пальцем постучал по прибору, тяжело вздохнул, сказал: «Вот теперь верю… Но учти, Волков, если меня посадят, ты будешь сидеть рядом со мной…». Я с легкостью согласился, потому что знал, что в данном случае я был прав. Заодно я ему посоветовал, какой тип регистраторов поставить в проект. На том и разошлись. Шел уже двенадцатый час ночи… Через неделю прилетает из Чернобыля наш начальник группы Геннадий Григорьевич. Взахлеб рассказывает, какая там проводится гигантская работа. Как он ухитрялся проскакивать мимо санпропускника. Нас это насторожило. Я взял радиометр корабельный КРБГ-1, настроил его на бета-диапазон и приставил клюшку с датчиком к волосам на голове начальника. Прибор показал 500 бета-распадов. После чего мы позвонили его жене с просьбой отмыть мужа как следует мылом, шампунем и мочалкой желательно из металлической стружки… Через пару дней он опять улетел на ЧАЭС. Прошла еще неделя. Меня вызывает начальник отдела Константин Викторович. И говорит, что в Чернобыль завезли шахтеров из Донбасса и Новомосковска, началась проходка штолен, установка систем охлаждения и прокладка термопар по нашим проектам. А так как Вы, Волков, являетесь как бы соавтором измерительной схемы, то Вам и карты в руки – оформляйте командировку и с Богом! … А я, в общем, был и не против, молодой был, все было интересно. Собираю чемодан, жене говорю, что еду в Астраханскую область на объект «Вега». Понимал, что семья может возразить. На работе загрузили УАЗик до самой крыши аппаратурой и всяким барахлом – носки, защитные костюмы, «лепестки», канистра со спиртом для вымывания стронция. Да ещё по ящику сгущенки, тушенки, индийского чая, сахара. Дополнительно для себя лично я взял корабельный стрелочный тот самый КРБГ-1 и цифровой ДКС-04. К тому времени я уже стал понимать, что боишься тогда, когда не контролируешь ситуацию. А когда контролируешь – чувствуешь себя более спокойным. За руль сел инженер-дозиметрист Вася Однорог, я справа от него, и мы поехали. Маршрутом Москва – Калуга – Брянск – Киев – Чернобыль. Ехали без приключений. Запомнилось, что в сам Киев мы не заезжали, а должны были заночевать где-то в пригороде у Васиных дальних родственников. Когда въехали в ворота, нас ждал очень радушный прием. Участок у родственников ломился от фруктов и ягод. Васю ждали с нетерпением не только как родного человека, а и как дозиметриста. Он вываливается из-за руля, а к нему с ножом к горлу – Вася, померь радиацию. И бедный голодный Василий вытаскивает клюшку с датчиком, вешает на шею прибор, колдует над ним и идет мерить. А с ним человек двадцать – родные, соседи родных и просто прохожие. Вася водил клюшкой по зарослям, с умным видом щелкал тумблером, смотрел на шкалу. Народ молча, боясь спугнуть малую радиацию, смотрел ему в рот. Василий изрекал: «Вот это есть можно…» и шел дальше. Народ тут-же набрасывался на то, что разрешено, в мгновение ока поедал ягоды и снова бросался за «Кормильцем». В следующих зарослях картина повторялась – слышно было: «И это можно есть…». Никто не спрашивал – какая количественно радиация на ягодах – Васе верили на слово. Да и изголодались ожидаючи, когда умный человек с прибором разрешит потребить всё то, что выращено своим горбом… Только спустя три часа, обойдя всю деревню, наш измученный дозиметрист появился за столом, залпом выпил стакан и сел закусывать. Ему подкладывали, но больше не наливали – завтра с утра в путь… Утром мы померили фон (70 микрорентген в час), распрощались с радушными хозяевами и «дранг нах вестен» – на Чернобыль… Лагерь Правительственной комиссии и всяких там авторских надзоров был определен в бывшем пансионате для работников ЧАЭС на реке «Тетерев» в шестидесяти километрах от г. Чернобыль и в тридцати километрах от зоны отчуждения. Нам с Василием дали домик с двумя небольшими комнатками и кухней с газовой плитой. В соседних домиках устроились сотрудники нашего БКП, которые надзирали за ходом выполнения проекта строительства защитной плиты. Наш график работы был таков. В шесть утра подъем, умывание, туалет, одевание. В шесть тридцать – загрузка в комфортабельные автобусы ЛИАЗ (их было два) с бирками на переднем стекле: «Правительственная комиссия». Благодаря этим надписям мы менее чем за час без всяких досмотров доезжали до города, к зданию горкома партии, в котором заседал Штаб. А от горкома до ЧАЭС (восемнадцать километров) непрерывно в течение всего дня курсировало маршрутное такси, в которое набивалось народу под самую завязку – стоя, сидя, лёжа – академики, доктора наук, профессора. И мы, простые советские инженеры. На станции получасовой завтрак в столовой по бесплатным талонам, и все расходились по своим рабочим местам. Моими местами (периодически) были: — штольня под аварийным реактором, где монтировали 200 температурных датчиков; — помещение 4×4 м, в котором устанавливали 20 регистраторов КСП-12; — комнатка, выделенная для сотрудников нашего института. Установкой датчиков и монтажом аппаратуры занимались сборщики из института Доллежаля. Работали они четко, без перекуров. В бригадах были радиометристы, которые контролировали получаемые дозы. Как только в дозиметре срабатывал зуммер ежедневной нормы – народ собирал инструменты и уезжал на место дислокации, бывший пионерский лагерь «Звездочка» в пределах зоны отчуждения. Всем нам утром выдавали на карман коробочки с рентгеновской пленкой, которые мы вечером сдавали в отдел РБ. Сами контролировать дозу мы не могли, но у меня «было» – КРБГ и ДКС-04 в постоянно включенном состоянии. В тех местах, где зашкаливало, я долго не задерживался… С часу до двух пополудни обед. В семь тридцать вечера санпропускник, ужин, такси, автобус, отъезд в пансионат. Около девяти приезд, легкий вечерний перекус в компании сотрудников и разведённого спирта, разбор полётов по прошедшему трудовому дню, намётка планов на следующий день. В час ночи бросок в койку, тяжелый пятичасовой сон без сновидений. И так каждый день. За редким исключением… Как я уже упоминал, пансионат стоял на самом берегу неширокой (метров тридцать) реки Тетерев. А слева и справа огромный бор, состоящий из берез и хвойных деревьев. Почти на каждой березе был прикреплен туесок для сбора сока. Все были полными. Народ понимал, что лучше его не пить, иначе козленочком станешь. А по дороге на станцию проезжали тот самый «рыжий» радиоактивный лес, часто упоминавшийся в печати. Несмотря на запреты, народ в свободные часы пытался рыбачить, но, к счастью, безрезультатно. В Чернобыле поразило отсутствие на улицах гражданских лиц. Люди были, но все в спецодежде, на лицах марлевые повязки, на ногах бахилы. Командированные специалисты. И стаями бродили домашние свиньи, кролики, куры, козы овцы. Было жарко, пекло солнце. Два раза в сутки по дорогам разъезжали поливальные машины, чтобы хоть как-то прибить радиоактивную пыль. Но эта мера мало помогала, на жаре всё быстро сохло. В штабе на сиденьях стульев фонило до полутора тысяч бета-распадов… Но самое жуткое впечатление от города Припять – однажды пришлось через него проезжать (в трех километрах от станции). Пустой город, ни одной души. В детских песочницах брошенные игрушки. Только изредка встречались одичавшие собаки… Воспоминания о станции (ЧАЭС). Бывший директор Брюханов к тому времени был уже под следствием. На стендах «Лучшие люди ЧАЭС» сорваны треть фотографий и фломастером написано «Дезертир!». По коридору, соединяющему третий и четвертый блоки на уровне второго этажа, народ передвигался бегом, так как на стеклах перехода было по рентгену. Правда, через неделю после нашего приезда на стекла навесили свинцовые листы. Уже не возбранялось и ходить… У нас был свой конкретный участок, под землей. А что там было наверху, на 4-ом энергоблоке, мы узнавали из разговоров сотрудников станции и членов комиссии. А разговоры то пресекались, то не возбранялись. В конце концов Правительство сообразило, что для работы более полезны обмены информацией и запрещать перестали. По скудным сведениям, ситуация была сверхсерьезна. Простые работники лезть в пекло не особо стремились, поэтому информация с горячих участков была очень скудная, а часто и просто неверная. Руководство это понимало, а докладывать наверх дезинформацию себе дороже, потому и часто само лезло в опасные места, увидеть своими глазами и дозиметрами. То есть вело себя весьма достойно. Показателен случай. Я и мой начальник Гена Манзиенко припозднились на станции – было где-то около десяти вечера, такси уже не ходило. Стоим, пригорюнившись, на ступеньках административного здания. Народ ходит (не густо) туда-сюда, и ни одной машины. И тут вдруг подкатывает черная «Волга», со ступенек спускаются два человека и направляются к машине. Мы бегом туда же. Обращаемся к одному из них в костюме и галстуке: «Простите, не подбросите?». «А вам куда?». «До штаба». «Садитесь». Сели на заднее сидение вместе со вторым человеком, увешанным приборами. И в свете потолочной лампочки узнали того, кто на переднем сидении – академик Письменный, мы его не раз видели на совещаниях. «Правая рука» академика Велихова. Поехали. Академик спросил, кто мы и из какой организации и чего делаем. Манзиенко минут 15 рассказывал. Затем иссяк, замолк. Помолчали. Потом академик поворачивается и обращается ко второму: «Слушай, на 300 рентген сегодня прибор зашкалил, а до нужного места мы так и не дошли. Давай, бери дозиметр на 1000 и завтра постараемся проскочить…». Мы поняли, что на 1000 – это на 1000 рентген и сильно зауважали академика. Подъехали к штабу, поблагодарили, вышли. А здесь нас ждал наш УАЗИК. Пересели и к себе – в пансионат… Дорога на станцию представляла из себя кадры из фильма ужасов – слева и справа нагромождения совсем новеньких грузовых и санитарных машин, самосвалов, скреперов и другой строительной техники. Сотни машин. И все фонили со страшной силой. Поэтому маршрутный таксист проезжал на приличной скорости, далеко за сотню. Очень опасался за свое и наше здоровье… Несколько раз, выходя на небольшой перекур на лестницу административного здания, мы наблюдали тренировки механических роботов для сбора разбросанных ТВЭЛов. Операторы сидели на ступеньках и колдовали над пультами. Нам это было в диковинку. Как рассказывали, японские роботы на микроэлектронике от излучений где-то за 200 рентген быстро выходили из строя. Срочно изготовили русские варианты на радиолампах. Они оказались намного надежней и неприхотливей… В один перекур на той же лестнице к нам подбежал какой-то человек и прошипел: «Стоять и никуда не отходить…» и подскочил к другой группе курящих. Мы потеряли дар речи. Что бы это значило? Минут через пять подъезжает вереница черных машин. Из второй вылезает небольшого роста человек в военной форме и маршальскими звездами и в сопровождении двух десятков военных направляется ко входной двери. Ба, да это наш министр обороны маршал Соколов! Его мы недавно видели по телевизору. Возвращения маршала мы ожидать не стали, а быстро разбрелись по своим местам… Пятнадцать дней (с 13 по 28 июня) пролетели как одна неделя. Двадцать седьмого бригада наладчиков в 16.00 сдала нам собранные и проверенные системы датчиков и регистраторов, распрощалась и отбыла восвояси. А у меня – самая ответственная заключительная часть – опросить все 200 датчиков и записать для комиссии значения температур. Чем я и занялся в пятом вечернем часу. Нудная и однообразная работа, но что делать… Где-то в двенадцатом часу ночи, уставший как собака, с высунутым языком, записал последние цифры, сел в ожидавшую меня машину. Через час я в своем домике, Вася уже спит. На цыпочках, стараясь не шуметь, прокрался на кухню, разложил миллиметровку и фломастерами стал вырисовывать цветную диаграмму. В двух экземплярах. К пяти утра все было готово. Прикорнул на пару часиков. Разбудил меня Манзиенко. Спросил коротко: «Готово?». Я ему развернул рулоны, показал. Он говорит: «А таблицу сделал?». Дал ему таблицу. Он одобрительно хмыкнул, сказал, что моя работа закончена, могу собираться, а сам уехал в штаб. После обеда начальник вернулся, доложил, что наша работа одобрена на высоком уровне, отдал мне два серьезных для меня документа – один с благодарностью от штаба по ликвидации аварии, а другой лист был справкой о моем нахождении в опасных зонах (для бухгалтерии) с печатями и подписями. Где-то часа в три заходит начальник отдела БКП с просьбой померить на активность собранный чемодан. Беру КРБГ-1, включаю, настраиваю и иду за начальником. Захожу в его домик, а вот и собранный чемоданчик… Подношу клюшку с датчиком и… что такое? Стрелка прибора резко рванула направо до самого конца. Переключил на другой диапазон. Прибор показал полтора рентгена. Решительно говорю Володе: «Разгружай чемодан! …» Он слегка струхнул, стал выбрасывать вещи. И вот на свет появился какой-то твердый завёрнутый в полотенце свёрток. Развернули, а это оказалась шахтёрка – налобный аккумуляторный фонарь. Он и фонил рентгенами. Завернули опять в полотенце, и начальник БКП с осторожностью отнёс его в контейнер для р/а отходов. По дороге назад я спросил, где он подхватил этот заражённый налобник и для чего. И он чистосердечно, не увиливая, признался, что взял его в штабе для работы на даче – они там в углу были навалены целой неучтённой кучей. С ними члены Правительственной комиссии ходили в штольню под аварийный реактор. Вот там эти фонари и набрали активности. Ещё раз проверили содержимое чемодана, часть вещей пришлось выбросить. Спрашиваю: «Ты хоть понимаешь, от чего я тебя спас?» Отвечает просто, без затей: «С меня коньяк в Москве…». На этом и разошлись. Вечером нас (десять человек из отдела 23 и БКП) отвезли в Киев прямо на летное поле аэродрома и посадили в штабной самолет ЯК-40, арендуемый Минсредмашем, который курсировал утром из Москвы, а вечером в Москву. В самолете был бар, посередине стол. Стюардесса налила всем нам по паре рюмок коньячку, чему мы были несказанно рады. Только прилетели, сразу сели в такси и домой. При мне – рюкзак и две коробки с дефицитной художественной литературой, купленной в Чернобыле без всяких талонов. Когда сказал Любе, что я из Чернобыля, она чуть не упала в обморок. Но ничего, обошлось… На следующий день я вышел на работу и узнал, что уже составлены списки сотрудников отдела 23 (человек двадцать), которые должны будут дежурить на Чернобыльской станции возле смонтированной аппаратуры по контролю за температурой в защитной плите. Но через какое-то время выяснилось, что эту рабочую функцию персонал станции взял на себя. И народ успокоился… Начальник проектного отдела Виктор Поликарпович при редких встречах в коридорах, завидев меня, отворачивался и не здоровался. Я этому очень удивлялся. Всем было известно, что им дали приличную премию. Может, он думал, что я на что-то рассчитываю?.. Года через три Геннадий Манзиенко звонил главному инженеру ЧАЭС. И по ходу разговора выяснил, что наши датчики живы-здоровы… Спустя годы, по некоторому собственному размышлению и опыту, я предположил картину случившей аварии таким образом. Авария произошла глубокой ночью. По путанным сведениям, из разных источников, производилось плановое (?) отключение нескольких систем безопасности реактора, чтобы определить пороговый предаварийный режим, а также работоспособность насосов во время выбега турбин. Возникают вопросы: – Станция – это работающий завод по производству тепловой и электрической энергии. Для чего на заводе делать научные изыскания, когда существуют несколько научных центров по наладке режимов работы реакторов (Обнинск, Курчатов…)? Если, положим, на ЗИЛе начнут экспериментировать, то на выходе с завода будет не ЗИЛ, а Запорожец. – Для чего такие опасные действия производились не в дневное время, когда все службы, администрация, наладка на своих рабочих местах и могут контролировать все опасные действия, производимые с реактором? – Почему Брюханову за такую вселенскую аварию дали 10 лет, да и те он не отсидел? Значит, он не совсем виноват, а виноват кто-то другой? Но кто? – Почему спустя год повесился академик Легасов? И у всех ли академиков в сейфах лежат по пистолету? Начнем издалека. В советские времена каждый уважающий себя большой начальник, член райкома (горкома, ЦК) считал себя не совсем уважаемым, если он не обладал корочками кандидата – доктора каких-либо (неважно) наук. И каждый уважающий сам себя чиновник верами-неверами, правдами-неправдами старался заручиться этими документами. И это было распространенным советским явлением… Если предположить, что для написания полновесной кандидатской (докторской) диссертации какому-то высокому чиновнику Украины по тематике обеспечения безопасности Чернобыльской АЭС не хватало экспериментальных данных, то многое неясное становится понятным. И незапланированные ночные исследования, и неясности с тем, кто же виноват. Брюханов, его вынудили дать добро на незапланированные действия с реактором. Вот его и сделали во всём этом крайним… Лично мне эта версия, примитивная до ужаса, кажется наиболее правдивой. Потому что какой-либо другой внятной и объяснимой я не слышал… Резюме. Если каким-то государственным образом поставить преграду системе липовых защит кандидатских и докторских диссертаций, глядишь, и аварий по стране значительно поубавится. ВОЛКОВ ЮРИЙ ИВАНОВИЧ 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
