23:12 Борис Щербина. Чернобыль. Часть 3 |
 Борис Евдокимович был самоотверженным человеком. И когда в Чернобыле среди первых бросился в пекло, он, конечно, понимал, чем это ему грозит, но твердо знал и другое: генералу негоже отсиживаться в тылу — солдат в одиночку с бедой не справится. Щербина шел в чернобыльский ад с открытыми глазами, зная, что получает облучение. Это был самоотверженный поступок. — Георгий Иванович, — говорил он как-то Г. И. Тихонову, начальнику отдела в Бюро по ТЭК, — после Чернобыля много людей заболело лучевой. Ты знаешь, сколько я схватил? А ведь совершенно здоров. — И вынимал из кармана мумиѐ: он знал, что Георгий Иванович долго работал в Таджикистане, и как бы советовался с ним. — Я каждый день принимаю горошинку… Тихонов не стал ему говорить, что не особенно-то верит в это мумиѐ. Лечение болезни во многом зависит от морального состояния человека. Пока борется, пока не сдается, случалось — и не раз! — болезнь отступает. Щербина больше многих других верил в это. Был у него в жизни случай. Несколько поездок на Север при недолеченной пневмонии довели его до астмы. Врачи рекомендовали ему аэрозоль для поддержания нормального дыхания, и все. По словам же Паустовского, «жизнь астматика — это жизнь вполовину». Но Борис Евдокимович решил: «Нет, лежать или жить вполовину — это не для меня!» Он перевернул гору книг и журналов и нашел методику Стрельниковой, которой пользовались многие артисты, ученые. Идет заседание коллегии. Мужики в перерыве бегут перекурить, а Борис Евдокимович идет в комнату отдыха и занимается дыхательной гимнастикой. Через несколько месяцев он выгнал из себя эту хворь! Врачи были в шоке — такая сила воли. Накануне нового, 1989 года Щербина возвратился в Москву из Армении. После Чернобыля на него обрушилось и землетрясение в Спитаке, Ленинакане. Людмила Васильевна Щербина убеждена: — Они его загнали! Они — это кремлевские вожди, чьи портреты в те годы висели по всей стране — от Красной площади до пограничных застав. — Нельзя было после Чернобыля загружать Бориса Евдокимовича восстановлением Армении. Он вернулся оттуда весь черный от горя. Говорил, что не был так разбит, так потрясен даже на пепелищах, которые оставляли, отступая, фашисты в годы Великой Отечественной войны… Врачи настояли на лечении Бориса Евдокимовича. Примерно в середине февраля в больнице он узнал, что Чернобыльскую АЭС намерен посетить Горбачев. Генсек собрался туда впервые, спустя почти три года после аварии. Узнав об этом, Щербина стал настаивать на участии в этой поездке. Врачи были категорически против, но он переубедил их. И за два дня до приезда на станцию Горбачева прилетел в Чернобыль. Выглядел Борис Евдокимович неважно, но, как всегда, не подавал вида, что ему нездоровится. С руководством «Комбината», именно так после ликвидации последствий аварии и возобновления работы уцелевших блоков стала называться Чернобыльская АЭС, были обсуждены варианты осмотра станции высокими гостями, включая посещение нового города атомщиков Славутича. — Поводов для беспокойства как будто бы не было, — вспоминает Б. Мотовилов, — но Щербина заметно, по крайней мере для тех людей, кто близко и часто с ним общался, нервничал. Да это и понятно — даже ему не так уж часто приходилось встречать, сопровождать и информировать главу партии и государства. Неувязки начались в день приезда М. С. Горбачева и его свиты. Уже с утра по территории станции бродили ранее никому не известные «операторы» в белой спецодежде, как и положено работникам АЭС. Под их белыми халатами, если внимательно присмотреться, можно было обнаружить оружие и рации. Это была многочисленная охрана генсека. Сам же он в назначенное время не появился. Лишь полтора часа спустя к станции подъехал кортеж черных ЗИЛов, «Чаек» и «Волг». Прибыли М.С. Горбачев с Раисой Максимовной, первый секретарь ЦК Компартии Украины, член Политбюро ЦК КПСС В.В. Щербицкий, председатель президиума Верховного Совета Украины В. С. Шевченко, первый секретарь Киевского обкома Компартии Украины Г. И. Ревенко, который, кстати, впоследствии был переведен в Москву и работал главой администрации первого и последнего Президента Советского Союза… На станции говорили о том, что люди по пути кортежа из Киева в Чернобыль перегораживали дорогу, пытаясь поговорить с Горбачевым. Так или нет, но никаких «выходов в народ» во время этой поездки у Горбачева не было. — Наспех пройдя по энергоблокам, высокие гости расселись в машины и направились в Славутич, — продолжает Б. Мотовилов. — Чтобы избежать встречи с жителями города, которые стали собираться на главной площади, делегация кружной дорогой подъехала к горисполкому. Там прошло короткое совещание, на котором докладывал Щербина. Он же ответил на немногочисленные вопросы Горбачева. На прощание сфотографировались у входа в горисполком, расселись по машинам и разъехались. М. С. Горбачев и его свита — в Киев. А Щербина, Израэль, председатель Госком-гидромета СССР, Луконин, министр атомной энергетики СССР, и Велихов, директор Института атомной энергии имени И. В. Курчатова, вице-президент Академии наук СССР, — к своему Як-40, который ждал их на аэродроме летного училища в Чернигове. Когда взлетели, кто-то вспомнил, что сегодня 23 февраля, День Советской армии. К тому же никто из них в тот день не обедал. Старательные стюардессы быстро накрыли на стол, появился коньяк, несмотря на строжайший запрет того времени. Борис Евдокимович, отставив рюмку, подозвал своего помощника. Мотовилов взглянул в его лицо и обомлел: оно было белым как бумага. Стюардессы оказались плохо подготовлены к нестандартным ситуациям. К счастью, на борту был опытный человек — Ю. А. Израэль. Он ослабил у Бориса Евдокимовича узел галстука, расстегнул рубашку, наложил кислородную маску. Наконец лицо Щербины стало розоветь, он заговорил, сумел проглотить таблетки. А помощник в это время вместе с командиром самолета безуспешно пытался дозвониться до Москвы. Як-40 еще не вошел в зону так называемой радиовидимости, а это на той высоте, на какой находился самолет, составляло примерно 12 километров. К счастью, за эти полчаса полета состояние Щербины оставалось стабильным, и вскоре Мотовилову удалось связаться с Чазовым, министром здравоохранения СССР. После короткого разговора Израэля с Чазовым стало ясно, что это инфаркт, но никто из присутствующих, разумеется, не произнес этого слова. Когда самолет приземлился во Внуково, прямо на летном поле его ожидал Евгений Иванович Чазов и правительственный ЗИЛ модификации «реанимационная». Бориса Евдокимовича увезли в больницу на Мичуринском проспекте. — И сегодня я убежден, что отменное здоровье Щербины было подорвано именно в Чернобыле, где он получил не менее 800—1000 бэр (биологический эквивалент рентгена) радиоактивного облучения, — рассказывает Б. Мотовилов. — Убежденность моя не умозрительна: мне досталась доза в 55 бэр, но я значительно реже шефа бывал на разрушенном блоке, поскольку он определил мое место в основном у телефона — для связи с Москвой, Киевом и т. д. Сам же он нисколько не считался с тем, какую опасность таит в себе радиационное облучение. После отъезда Щербины из Чернобыля оперативную группу Правительственной комиссии возглавил В. С. Возняк. Рабочий день продолжался с 8 утра до 8 вечера. Каждый день в 18 часов проводилось оперативное совещание с участием руководителей всех занятых на работах подразделений, руководства объединения «Комбинат» и дирекции ЧАЭС. Каждое утро в 9 часов по ВЧ-связи Возняк докладывал обстановку Борису Евдокимовичу. — Особенностью его стиля и методов работы была нацеленность на практику, на конкретику, на обязательное достижение поставленных задач, получение конкретных результатов, — рассказал В. С. Возняк. — Отсюда его дотошность, иногда превосходящая, по моему мнению, разумные управленческие пределы для руководителя такого высокого ранга. Бывало так, что он перепроверял полученную от меня информацию у директора Чернобыльской АЭС М. П. Уманца или генерального директора объединения «Комбинат» Е. И. Игнатенко. Вначале это меня обижало. Потом я понял, что дело здесь не в недоверии, а в желании сопоставить различные точки зрения для принятия оптимального решения. В работе не жалел себя, работал с максимальной нагрузкой, очень интенсивно. Как-то еще до работы в Чернобыле в минуту откровения он высказал мысль: «Я для себя понял: чтобы долго жить, надо мало есть, мало спать и много работать». С такой меркой он подходил и к своим подчиненным. Работать с ним было трудно, конечно, с обыденной точки зрения. Скрашивало обстановку одно важное обстоятельство: с ним все получалось, выполнялись поставленные задачи, росли и набирались опыта люди, занимая более высокие должности, получая премии и награды. В деятельности по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС Щербина мог принимать смелые и неординарные решения. Он никогда не требовал многочисленных бюрократических согласований, которые, как правило, занимали много времени, размывали ответственность конкретных должностных лиц, зачастую делались только ради подстраховки. — Я не припомню случая, чтобы решение по обсуждаемому вопросу не принималось из-за отсутствия чьей-то подписи, переносилось или откладывалось без серьезных причин, — продолжал В. С. Возняк. — Иногда, правда, решение принималось прямо противоположное тому, которое вносилось тем или иным министерством, ведомством либо другими организациями, и это вызывало неудовольствие самого высокого начальства. Многие руководители в тот период отмечали в частных беседах, что если бы в народном хозяйстве, во всех его сферах так принимались и реализовывались хозяйственные решения, как они осуществлялись Правительственной комиссией, то экономические результаты были бы намного весомее. Корень от падучей Видимо, надо напомнить: в то время рядовому советскому человеку не полагалось знать о ЧП в своей стране. Чрезвычайные происшествия, техногенные катастрофы, аварии случались только в капиталистическом мире. Уполномоченные Главлита, советской цензуры, регулярно проводили в редакциях инструктаж, о чем писать можно, о чем — нельзя. Влажные полосы завтрашних газет курьеры «Комсомолки», «Правды», «Известий», «Труда» — всех центральных и местных газет — несли цензорам. Полоса шла в печать только со штампом уполномоченного Главлита. Точно так же визировалось слово радиожурналиста, репортера ТВ… Система контроля была абсолютной. Первую группу журналистов центральных газет перед отправкой в Чернобыль инструктировал лично секретарь ЦК КПСС Александр Николаевич Яковлев. Советовал журналистам не раздувать панику, больше писать о том, что делается для спасения людей, как вся страна помогает Чернобылю… В полный голос о Чернобыле заговорили не скоро. Но и тогда некоторые пытались докопаться до истины. По всей стране останавливались стройки АЭС. «Правда», главная газета страны, командировала в Чернобыль Владимира Губарева, редактора по отделу науки, писателя, драматурга. В репортажах для газеты он писал о том, что по тому времени было дозволено. О подвиге пожарных и вертолетчиков. Об эвакуации Припяти. О том, как радушно встречают переселенцев по новым адресам, помогают устроиться… Это было правдой, но не всей. А всю правду Владимир Губарев, журналист принципиальный и мужественный, попытался высказать в пьесе «Саркофаг». «Правда» летом 1986 года напечатала большой отрывок из этой пьесы. Эту полосу под свою ответственность поставил в номер главный редактор «Правды» Виктор Афанасьев. Полностью «Саркофаг» вышел в сентябрьском номере журнала «Знамя». Пьеса Губарева стала таким же значимым событием общественно-политической жизни страны, как в сорок втором, горьком и страшном, пьеса Александра Корнейчука «Фронт». Но «Фронту» дал напутствие Сталин, а «Саркофагу» — автор. Да, известный в Союзе журналист, редактор «Правды» по отделу науки, писатель и драматург… Но как он смеет? Что позволяет? И покатилась «телега» в Совет Министров СССР. Николай Иванович Рыжков поручил разобраться с жалобой Щербине. Приведем докладную записку Бориса Евдокимовича, адресованную Председателю Совмина: «По Вашему поручению Правительственная комиссия по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС рассмотрела заключение ведущих советских специалистов в области лечения радиационных поражений докторов медицинских наук, профессоров Гуськовой А. К. и Григорьева Ю. Г. по пьесе В. Губарева «Саркофаг», опубликованной в журнале «Знамя» № 9 за 1986 год, а также некоторые другие вопросы, поставленные в этой пьесе. В кратком предисловии автор сообщает, что эта пьеса по существу является его отчетом по командировке на Чернобыльскую АЭС в мае с. г., то есть сразу же после аварии на четвертом энергоблоке станции, происшедшей 26 апреля 1986 г. Это обстоятельство обязывает автора следовать в основном реальности случившегося. Однако при прочтении пьесы складывается впечатление, что автор вместо объективного изложения событий преследовал прежде всего одну цель — отразить сенсационность, необычность происшедшего. По-видимому, в стремлении поскорее опубликовать художественное произведение на тему об аварии в Чернобыле автор не позаботился о совершенно необходимом — не проконсультировался со специалистами — физиками, конструкторами, врачами, работниками соответствующих министерств. Отсюда целый ряд незрелых, недостаточно осмысленных, торопливых суждений и выводов. Ряд персонажей пьесы — Бессмертный (Кролик) с его по меньшей мере странной историей, Велосипедист — вор с уголовным прошлым, тетя Клава, генерал милиции — надуманные, нежизненные образы, плод фантазии автора, не имеющей ничего общего с реальной жизнью. Вместе с тем через диалоги и суждения этих персонажей трансформируется общее представление о происшедших событиях, делаются необъективные, искаженные выводы и оценки. Использованный в пьесе прием — ведение прокурором допроса пораженных лучевой болезнью, умирающих людей — представляется неоправданно жестоким, бесчеловечным по отношению к пострадавшим при аварии. Подчеркивается неизбежность следствия, причем все это усугубляется мрачностью, безысходностью обстановки в клинике. Как известно, среди наиболее пострадавших при аварии на Чернобыльской АЭС были только работники пожарной охраны и персонал станции, принимавшие участие в ликвидации пожара. Ни один человек из населения города не получил сколько-нибудь значительных доз облучения, не говоря уже о заболевании лучевой болезнью. У автора же в числе пораженных лучевой болезнью тетя Клава (в пьесе умирает), Велосипедист, которые не были и не могли быть на территории станции. Это уже не безобидное упущение, а серьезное отступление от достоверности событий, искажение действительности, которые могут вызвать у читателя или зрителя неверное представление о масштабах аварии. Не соответствует действительности также беспорядок и неразбериха в первые часы после аварии, о чем постоянно говорят герои пьесы. В беседе с прокурором один из персонажей пьесы (оператор) недвусмысленно определяет причину аварии в некачественном строительстве энергоблока, в стремлении досрочно сдать его в эксплуатацию. При этом допускаются вольности такого, например, характера: «Там, под реактором, не только бетонные глыбы лежат, но, если поискать, то и парочку экскаваторов найти можно. А все ради рапорта, премии… Кому такое ускорение нужно?» Не говоря уже о том, что никакого досрочного ввода в эксплуатацию четвертого энергоблока не было (первоначальный срок ввода был установлен в 1982 г., затем переносился на первое полугодие 1983 г., а фактически блок был введен в декабре 1983 г.), такая позиция наносит вред развитию отечественной атомной энергетики. В этом же ключе ведутся рассуждения автора о надежности оборудования атомных электростанций, об уровне их автоматизации. Такие трактовки накладывают тень на общее состояние развития атомной энергетики, на общие порядки в стране. В искаженном виде представлено также проведение эвакуации из города энергетиков. Говорится о нерешительности, о задержке с принятием решения об эвакуации, тогда как в этой части не было никаких колебаний, все решения принимались и выполнялись своевременно и четко. Кстати, уровень радиации в г. Припяти и близлежащих населенных пунктах не требовал какой-то исключительной срочности при проведении эвакуации. Об этом свидетельствуют данные медицинского обследования эвакуированного населения. В пьесе допущены также и другие просчеты, неточности, неверное толкование событий. Не случайно некоторые зарубежные средства информации широко используют сведения, почерпнутые из этой пьесы, в своих публикациях. Так, например, американский писатель- фантаст Фредерик Пол, подготовивший художественную книгу об аварии в Чернобыле, в беседе с корреспондентом «Литературной газеты» говорит следующее: «Я только что закончил чтение ‘Саркофага’ — пьесы В. Губарева, поразившей меня своей силой и правдой. С интересом побеседовал с автором. Еще несколько лет назад в Соединенных Штатах не поверили бы, что такая пьеса может быть у вас поставлена. Уверен, если ее перевести и показать американскому зрителю, успех был бы огромен» («Литературная газета» от 17декабря 1986г.). Вызывает недоумение позиция редакции журнала «Знамя», которая также не сочла возможным перед публикацией пьесы получить заключения соответствующих специалистов. Представляется целесообразным поручить Минкультуры СССР рассмотреть вопрос о возможности постановки указанной пьесы на сценах театров. По мнению Правительственной комиссии, было бы неоправданным ставить пьесу в том виде, как она опубликована. Следует обратить внимание на то, что определенные вольности и искажения в трактовке событий в Чернобыле допускают и другие наши средства массовой информации. Подготовленные фильмы «Колокол Чернобыля» (Центральная студия документальных фильмов) и «Чернобыль: двадцать трудных дней» (Украинская студия документальных фильмов) также грешат непоследовательностью, поверхностным освещением событий. Правительственной комиссией создателям этих фильмов было указано на их фрагментарность, незаконченность, имеющиеся неточности. В связи с серьезными критическими замечаниями, поддержанными отделами ЦК КПСС, оба фильма перерабатываются. В погоне за сенсационностью отдельные журналисты, не утруждая себя тщательным изучением причин и обстоятельств аварии, а также мер, принимаемых по ликвидации ее последствий, также допускают в публикуемых материалах неточности и неверные выводы. Ряд таких материалов был опубликован в украинских газетах, в «Литературной газете». В газете «Московские новости» от 16 ноября 1986 г. в статье «Забыть Чернобыль?» политического обозревателя этой газеты Дмитрия Казутина комментируется подготовленная журналистом А. Иллешем по договору со шведским издательством «Рюбук» рукопись книги о событиях в Чернобыле. Даже в небольших отрывках из этой рукописи, процитированных газетой, содержатся ошибочные суждения по ряду вопросов (например, об организации эвакуации населения). Минкультуры СССР, Госкино СССР, Гостелерадио СССР, Госкомиздату СССР, редакциям газет и журналов необходимо повысить требовательность к публикуемым материалам, исключить проникновение на страницы газет и журналов, на экраны кинотеатров и в телевизионные передачи недостаточно глубокой и тем более искаженной информации по вопросам, связанным с аварией на Чернобыльской АЭС. Б. Щербина. 29 декабря 1986 г.» В фонде рассекреченных документов Российского госархива новейшей истории хранится и письмо В. С. Губарева, адресованное Н. И. Рыжкову: «Уважаемый Николай Иванович! Считаю своим долгом сказать несколько слов о записке т. Щербины по поводу пьесы В. Губарева «Саркофаг». Пьеса — это не иллюстрация к событиям в Чернобыле, а художественное произведение. Более того, я пытался как можно дальше уйти от реальных событий. Судя по «Записке», мне это удалось. Я старался в художественной форме осмыслить те проблемы, которые стоят перед обществом и которые четко обозначены в специальном решении Политбюро ЦК КПСС, посвященном докладу Правительственной комиссии по ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС. Одна из задач пьесы — это борьба против ядерного безумия, и реакция на пьесу, в частности на Западе, подтверждает, что идея воспринята верно — человечество может оказаться в «саркофаге», если не остановить гонку ядерных вооружений. Вызывает удивление, что тт. Гуськова и Григорьев написали такое заключение. Во время обсуждения пьесы в Доме ученых им было предоставлено слово, но подавляющее большинство специалистов не согласились с их аргументами. В «Литературной газете» был опубликован отчет об этой дискуссии, где я принес свои извинения за невольную обиду медикам. Кстати, медики в пьесе — положительные герои. Но тем не менее я благодарен за внимание к пьесе, за критические замечания, которые я обязательно учту при постановке пьесы в театрах. Владимир Губарев. 8 января 1987 г.» Наверное, своя правда была и у Щербины, и у Губарева. Совсем близкой была еще трагедия Чернобыля, многое предстояло осмыслить и переосмыслить. Под грифом «секретно» оставались реальная обстановка, пораженные территории в соседних областях Украины, Белоруссии, России. Возможно, на позиции Бориса Евдокимовича сказывался подход, принятый в свое время при подготовке обращения к жителям Припяти. Тогда спасительная неправда диктовалась жесткой необходимостью. Но сейчас-то следовало сказать все как есть. Чтобы не было новой беды. Время рассудило давнюю полемику. «Саркофаг» Владимира Губарева идет по сей день. Люди, избравшие атомную энергетику своей профессией, признательны Владимиру Степановичу, в этой среде он — свой человек. Потому что не лгал тогда, не лжет сейчас. Источник — найдено в файле из интернета 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
