22:15 Первые дни аварии на ЧАЭС. Личный опыт. Часть 1 |
 С 21 апреля 1986 года я был в Москве, находился в служебной командировке по вопросу создания на блоках 1 и 2 ЧАЭС резервных пультов управления энергоблоками. Обратный билет домой, в город Припять, был куплен на пятницу 25 апреля. Но в четверг утром у меня сильно разболелась голова, эту боль не удалось снять даже медикаментами. Быстро закончив служебные дела, вечером я поехал на вокзал, переоформил билет и сел в поезд, чтобы уехать домой на день раньше. К моему удивлению, головная боль прекратилась, как только поезд тронулся с места. Посчитав это хорошим знаком, я лег спать, и утром 25 апреля был в Припяти. Это был последний рабочий день недели, пятница. Погода была чудесная, по-летнему теплая, солнечная и безветренная. Позвонив на работу начальнику отдела ядерной безопасности Александру Гобову, узнал, что могу в этот день отдыхать после командировки. Он сообщил, что первые три энергоблока работают на номинальном режиме, а четвертый к концу дня остановят на планово-предупредительный ремонт. После недельного отсутствия я был рад провести день в семье, моему сыну тогда было всего три года, а дочке один год. День пролетел мгновенно, поздно вечером все легли спать, не предполагая, что следующий день надолго сломает привычный порядок жизни. 26 апреля 1986 года Об аварии я узнал в четыре часа утра, когда позвонила родственница из Чернобыля. Спросила — что случилось на станции? Ей рассказывали страшные вещи о каком-то взрыве. По ее словам, двое ребят (соседи) приехали раньше времени с работы (ночная смена) и переполошили весь дом. Они работали строителями на промплощадке ЧАЭС и были свидетелями взрыва. Я уверил ее, что никакого взрыва быть не могло. Рассказал, что звонил в пятницу на станцию и узнал, что четвертый блок будут останавливать. А перед остановом обычно выполняют проверку работы предохранительных клапанов с выбросом в атмосферу большого количества пара, что создает шумовой эффект похожий на взрыв. Успокоил ее, но у самого в душе осталась какая-то тревога. Начал звонить на станцию — на четвертый блок. Ни один из телефонов не отвечал. Позвонил на третий блок — мне сказали, что взрывом снесло крышу центрального зала над четвертым блоком. Вышел на улицу и увидел… изменившиеся контуры здания четвертого энергоблока… Сев на велосипед, я поехал на работу. Но доехать не смог. На дорогах уже была выставлена милиция, которая всех тормозила и возвращала в город. Вернулся домой, начал обзванивать свих начальников. К моему удивлению, Александр Гобов находился дома. Ему, начальнику отдела ядерной безопасности, об аварии на станции почему-то не сообщили, как и начальнику ядерно-физической лаборатории Анатолию Кряту. Я зашел к Гобову, мы дозвонились на АЭС директору Брюханову, и он предложил приехать вместе с начальником ЧПНП (наладочное предприятие) Александровым, за которым уже выслана машина. Мы вышли к дороге, где на выезде из города нас ждал Анатолий Крят. Так, вчетвером, мы и приехали на ЧАЭС в восьмом часу утра, и сразу зашли в бомбоубежище под станцией, где располагался штаб ГО (гражданская оборона) и находилось начальство – директор, главный инженер, секретарь парткома, их заместители и руководители некоторых подразделений. Первое, с чем я столкнулся в бункере, и что мне показалось очень странным, — это отсутствие какой-либо определенной информации. Нам ничего не рассказали о случившемся, о подробностях аварии, о выполняемых и запланированных работах. Да, произошел какой-то взрыв, но о людях и их действиях, совершенных в ту ночь, мы не имели ни малейшего представления, хотя работа по локализации аварии шла с самого момента взрыва. В бункере ГО нам ничего не рассказали о том, что творится в центральном зале, в машзале, кто из людей там был, сколько человек эвакуировано в медсанчасть, какие там, хотя бы предположительно, дозы… Все присутствующие в бункере разделились на две части. Часть руководителей находилась в заметно заторможенном состоянии — директор, главный инженер. Но были и те, кто пытался как-то повлиять на обстановку, активно на нее воздействовать. Изменить ее в лучшую сторону. Таких было меньше… Что же произошло в ту ночь? Вот что мне удалось узнать. Когда случился взрыв, рядом со станцией находилось несколько десятков людей. Это и охрана, и строители, и рыбаки, ловившие рыбу в пруде-охладителе и на реке. С теми, кто был в непосредственной близости, я разговаривал, спрашивал их — что они видели, что слышали? Их было немного, около десяти человек, тех, кто видел взрывы и начало катастрофы со стороны, на близком расстоянии. Свидетельства их очень важны. Мне поручили побеседовать с ними и записать их рассказы. Вот один из них. В момент взрыва на пруде охладителе рыбачили двое работников ЧАЭС, хорошо знающих географию станции. Услышав первые взрывы, они обернулись в сторону энергоблоков. В это время раздался особенно мощный удар, похожий на звук во время преодоления звукового барьера реактивным самолетом. Вздрогнула земля. Они ощутили движение воздушной ударной волны. В ночное небо над четвертым реактором в черной клубящейся туче взлетели искры, раскаленные предметы разной формы. Потом, по мере рассеивания черной пыли, они заметили свечение, освещающее снизу высокую вентиляционную трубу, стоящую на крыше между третьим и четвертым энергоблоками. Но это свечение не было ими идентифицировано как пожар, это было холодное свечение ионизированных воздушных масс. О пожарах после взрыва Много писали и пишут о пожарах после взрыва, которые чуть не погубили станцию. Представляется, что атомная станция горела как деревянный сарай. Исследуя этот вопрос в течение нескольких лет, могу сказать, что это были не пожары, а возгорания. В том числе очень опасные, которые могли развиться в сильный пожар. Но возникли эти возгорания внутри станции, а не на крышах её сооружений. Привожу фрагмент объяснительной записки пожарного Ивана Шаврея: «Во время взрыва я находился возле диспетчерской, на посту дневального. Вдруг послышался сильный выброс пара. Мы этому не придали значения, потому что выбросы пара происходили неоднократно за мое время работы (имеется в виду срабатывание главных предохранительных клапанов в процессе испытаний их работоспособности перед остановкой энергоблока АЭС). Я собирался уходить отдыхать, и в это время — взрыв. Я бросился к окну, за взрывом мгновенно последовали следующие взрывы… Я увидел черный огненный шар, который взвился над крышей машинного отделения четвертого энергоблока…» Пожарный Владимир Прищепа написал в своей объяснительной: « По прибытии на АЭС второе отделение поставило автонасос на гидрант и подсоединило рукава для сухотруб. Лейтенант Правик В. П. по транспортному коридору побежал в машинный зал… Мы приехали в ряд «А», машину поставили на пожарный гидрант и проложили магистральную линию к сухотрубам, которые вели на крышу машинного зала. Я по пожарной лестнице полез туда. Когда я вылез на крышу, то увидел, что перекрытия нарушены, некоторые упали. Ближе к постоянному торцу на 4-м энергоблоке я увидел очаг загорания крыши. Он был небольшой. Я хотел к нему подойти, чтобы потушить, но перекрытия шатались. Я возвратился и пошел вдоль стенки по пожарному водопроводу, подошел к очагу и засыпал его песком, так как рукавную линию проложить не было возможности. Затем я возвратился и на пожарной лестнице увидел майора Телятникова. Я ему доложил обстановку. Он приказал: «Выставьте боевой пост и дежурьте на крыше машинного зала». Мы выставили боевой пост и с Шавреем И. М. дежурили до утра (до 5 часов – К.Н.). Утром нас начало тошнить, появилась рвота. Возле столовой нам дали по две таблетки и отправили на второй этаж санпропускника. Мы помылись, но рвота не прекращалась. Я пошел в медсанчасть, мне дали таблетку и отправили в городскую поликлинику. Затем на другой день – 27.04.86 г. нас увезли в Москву в клинику № 6″. Вывод – пожара на крыше машзала не было, как не было необходимости держать там пожарных. Возгорания, которые требовали внимания и которые тушил расчет лейтенанта Правика, были только на крыше реакторного отделения блока №3. Далее из объяснительной записки командира пожарных, майора Леонида Телятникова: «В центральном зале (отметка плюс 35,6 — это пол реакторного зала, самого центрального зала (и его крыши) не существовало, просматривалось не то зарево, не то свечение. Но там кроме пятачка реактора гореть нечему. Совместно решили, что это свечение исходит от реактора…» Отсюда вывод – пожарные, приехавшие на станцию, пожара на кровлях не обнаружили. То, что издали казалось пожаром, было свечением, исходящим из разрушенного реактора. А крыши 4-го блока, о тушении пожара на которой пишут и сегодня, не было вообще – ее полностью снесло взрывом. Этот вывод подтверждает в своем рассказе начальник штаба ГО ЧАЭС Серафим Воробьев: «В ночь на 26 апреля, без пяти два — звонок телефонистки: «Срочно прибыть на станцию!». Попытался уточнить, что там случилось, но она коротко так: «Крупная авария» — и отключилась. Я бывший военный: минута — уже оделся. Добежал до гаража — он был недалеко от дома — завел свой «Жигуленок» и на станцию. По дороге захватил начальника 1-го отдела Игоря Никифоровича Ракитина и секретаря парткома АЭС Сергея Константиновича Парашина. Приближаемся к станции, Ракитин кричит: «Смотрите, смотрите!». Я на несколько секунд оторвал взгляд от дороги. Вижу: на здании 4-го блока развал, из него валит дым. Огня не заметил. Сразу возникло чувство огромной тревоги — аварии бывали на станции и раньше, но чтобы с такими разрушениями…!». Действия персонала ЧАЭС после взрыва Взрыв полностью снес крышу и западную стенку реакторного зала, развалил стену в районе машзала, пробил обломками железобетонных конструкций крышу машзала, вызвал небольшие возгорания на кровле соседних сооружений, которые были затушены пожарными простыми ударами брезентовых рукавиц. Это были неопасные очаги, для тушения которых даже не пришлось применять воду. Кстати, при всем желании воду на кровли подать было нельзя по двум причинам – не хватало давления насосов для поднятия воды на кровлю, и сухотрубы на кровле были пробиты, после взрыва, обломками конструкций блока. Настоящие очаги возможного пожара были внутри машинного зала, в котором стояли турбогенераторы. Вот эти внутренние возгорания от замыканий электрических кабелей, перебитых упавшими плитами кровли машзала, представляли самую большую опасность. И по правилам, действовавшим на атомных станциях, их тушили не пожарные, а персонал АЭС. Первое, что сделал персонал блока — закрыл дверь в центральный зал, вернее, в то пространство под открытым небом, что осталось от реакторного зала. Начальники смен цехов собрали всех людей — за исключением погибшего Валерия Ходемчука, и вывели их из опасных мест. Из зоны разрушения вынесли раненого Владимира Шашенка. Одновременно пятая смена, которой руководил Александр Акимов, стала делать все, чтобы из генераторов в машзале убрать взрывоопасный водород и заменить его азотом, отключить горящие электрические сборки и механизмы в машзале, перекачать десятки тонн турбинного масла, чтобы пожар не распространился по машинному залу к оборудованию 3-го, 2-го и 1-го блоков. Итак, пожарные работали на кровле, а персонал станции делал всю работу в помещениях энергоблока. Огромная заслуга персонала блока в подавлении очагов пожара в машзале и в недопущение взрывов оборудования. Соотношение опасности и объемов работ, выполненных в аварийных условиях, дало такие потери: пожарных, проводивших разведку на кровле, и дежуривших там в течение 4-х часов с целью тушения мелких очагов возгораний, погибло шесть человек, а из станционного персонала, работавшего внутри блока, погибло двадцать три человека плюс один человек из Харькова, командированный на ЧАЭС для проведения испытаний. Конечно, не цифрами потерь измеряется степень героизма и риска. Я не пытаюсь приуменьшить роль пожарных, и все же то, что совершил персонал блока в первые минуты и часы после аварии, тоже должно быть известно людям. Я убежден в высочайшей профессиональный компетентности операторов пятой смены. Начальник смены 4-го блока Александр Акимов первым понял, что произошло: уже в 3 часа 40 минут он сказал начальнику смены станции Владимиру Бабичеву, приехавшему на станцию по вызову директора, что произошла «общая радиационная авария» (высший уровень аварии). Он правильно оценил ранг аварии, прекрасно представлял себе всю опасность случившегося, доложил об этом руководству АЭС. Не покинул аварийную зону, делая все, чтобы обеспечить расхолаживание энергоблока. И остался при этом человеком. Вот пример — на БЩУ в обычных условиях работают три оператора и начальник смены. Так вот, самого молодого из них, старшего инженера управления турбиной Киршенбаума, который не знал компоновки здания, Акимов удалил с БЩУ (блочный щит управления). Киршенбауму сказали: «Ты здесь лишний, нам помочь ничем не можешь, уходи». Моя работа Очень досадно было от осознания того, что вся информация, которую выносили из зоны Дятлов, Ситников, Чугунов, Акимов, оседала в бункере на уровне директора и главного инженера, цементировалась в их головах и не пропускалась дальше. Я, конечно, не могу с уверенностью сказать, что она не вышла на верхние этажи руководства нашего главка. Но до нас эта информация не доходила. Все последующие знания о случившемся пришлось добывать самостоятельно. К 10 часам утра с начальником ядерно-физической лаборатории Анатолием Крятом я успел побывать на БЩУ-3, на АБК-2, был в центральном зале третьего блока и в районе БЩУ-4, в районе седьмого и восьмого турбогенераторов. С территории промплощадки осмотрел взорвавшийся блок. Я не буду перечислять всех заданий, которые в то утро мне давали руководители АЭС. Из всех задач можно выделить две: — определить, достаточно ли будет воздушного охлаждения (раз активная зона реактора вскрыта и нет уверенности в том, что в нее попадает охлаждающая вода) для расхолаживания аппарата без дополнительного разрушения ТВЭЛов за счет остаточного тепловыделения в топливе; — определить подкритичность реактора (степень его заглушения). Мои расчеты, выполненные по методике Института главного конструктора РБМК показали, что лить воду в активную зону нет смысла. Если она вскрыта, то воздушного охлаждения (спустя 6 часов после взрыва) достаточно для предотвращения дальнейшего разрушения топлива остаточным тепловыделением. Расчеты по отравлению реактора выявили, что к 19 часам ядерное топливо 4-го блока разотравится от йода и ксенона настолько, что следует ожидать возникновения в нём цепной реакции и возобновления пожара на блоке. Поскольку стержни СУЗ (по данным приборов на блочном щите управления) опустились в реактор только наполовину, а загрузка реактора составляла 50 критических масс, вероятность повторной СЦР была 100%. О том, что все стержни управления вместе с ядерным топливом были выброшены из реактора, мы тогда не знали. Как не знали и того, что почти половина топливных кассет вместе с графитовыми блоками образовали в реакторном зале завалы, содержащие более двадцати критических масс. Для образования СЦР в этих завалах были все условия (наличие ядерного топлива, замедлителя – графит и вода), оставалось только дождаться распада веществ-отравителей, которые поглощают нейтроны (йод, ксенон). И этот час неумолимо приближался. Мой доклад главному инженеру Николаю Фомину и его заму по науке Михаилу Лютову был кратким: — подачу воды в реактор нужно прекратить, т.к. через 6 часов после заглушения, при вскрытой активной зоне топливу достаточно воздушного охлаждения; — примерно в 19 часов реактор разотравится, поэтому нужно принять срочные меры к его “дозаглушению”. Это можно сделать бором, нужно только найти и растворить в воде хотя бы тонну борной кислоты. Потом с помощью пожарных гидрантов подать ее в область реактора (или гидромонитором пожарной машины, с земли, навесом); — заказать вертолет, вызвать станционного фотографа и сделать снимки блока и реактора, чтобы иметь представление о масштабах его разрушения; — предоставить в мое распоряжение бронетранспортер, для организации подвижного дозиметрического пункта, с которого можно регистрировать мощности доз гамма, бета и нейтронного излучения в нескольких “реперных” точках на промплощадке и возле 4-го блока. Это дало бы возможность увидеть динамику развития аварийного процесса на блоке в момент разотравления топлива, регистрировать скорость и направление распространения радиоактивности во времени и получить объективные данные для принятия решения об эвакуации Припяти. 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
