Name: РЕАЛЬНОСТЬ, ЗАГОВОРЫ, СЛУХИ. «Дело Чернобыль» (часть 2)
Start: 2026-09-07
Location: РЕАЛЬНОСТЬ, ЗАГОВОРЫ, СЛУХИ. «Дело Чернобыль» (часть 2)

17:09

РЕАЛЬНОСТЬ, ЗАГОВОРЫ, СЛУХИ. «Дело Чернобыль» (часть 2)

“Знание, в котором общество испытывает потребность”, есть не что иное, как “знание, в котором именно это общество испытывает для себя потребность”, — справедливое в целом, это утверждение справедливо и в отношении атомной энергии: некоторые народы могут считать, что она им нужна или что они боятся ее, а другие нет. Хотя этот принцип очень похож на тавтологию, потребовалось несколько веков социологических исследований от Огюста Конта до Гарфинкеля, чтобы его захотели открыть вновь. “Знание в себе” есть лишь утопия. Только объекты, которыми нам приходится манипулировать, представляют собой “этнознания” заговоров, организаций и т. д., поддерживающих между собой отношения, в результате чего приходится констатировать различия в формулировках и обоюдные попытки аннексии одного этнознания другим. При такой аннексии доминирующее этнознание вычленяет в доминируемом этнознании совместимую и несовместимую компоненты. И если первая укрепляет иллюзию, что доминирующее знание является “чистым знанием”, то вторая будет объявлена предрассудком и станет ложным верованием. Если два этнознания общаются между собой на равноправной основе, то общая совместимая компонента будет провозглашена “чистым знанием”, а несовместимые компоненты будут объявлены идеологическими влияниями, после чего последуют попытки заключения между этими идеологиями соглашения о взаимном уважении.

Значит ли это, что, отказываясь от своих претензий на универсальность, знание обречено потерять свою наилучшую основу — реальность? Никоим образом. Напротив, лишь отказавшись от своих безмерных претензий на универсальность, знание может максимально упрочить свой экспериментный фундамент и укрепиться в группе, являющейся его носителем. Говоря, что 2+2=4 должно считаться истиной и для зеленых карликов, живущих в созвездии Регула, мы нисколько не расширяем экспериментальную базу данной арифметики именно потому, что мы не можем отправиться туда и удостовериться, что тамошние жители пользуются этой арифметикой и что она их удовлетворяет. Поэтому следует раскрывать и разоблачать некоторые чрезмерные претензии научных законов на универсальность. Они не дают дополнительных ссылок на реальность, а лишь укрепляют иллюзию нахождения в центре знания как следствие каприза, который в течение многих десятилетий резко осуждает этнология, — это каприз этноцентризма. Стремясь иногда навязать свое собственное этнознание в качестве универсально признанного, некоторые политические или информационные бюрократии впадают именно в этот каприз “миссионерского” этноцентризма.

“ЭТНОЗНАНИЯ” ВЫРАБАТЫВАЮТСЯ ПУТЕМ ПЕРЕГОВОРОВ И КОМПРОМИССОВ, К КОТОРЫМ ПРИХОДЯТ КУЛЬТУРНЫЕ ГРУППЫ, ИСПОВЕДУЮЩИЕ РАЗЛИЧНЫЕ ИСТИНЫ, ВЕДЯ ДИАЛОГ ОДНОВРЕМЕННО С СОБОЙ И С МИРОМ ПРЕДМЕТОВ И ЖИВОТНЫХ

Наша западная цивилизация взяла за принцип допущение, по крайней мере негласное, что люди могут вести диалог только с людьми, а не с животными или предметами. Однако поведение самых маленьких детей, которым об этом ничего не известно, раз за разом подтверждает искусственный характер этого допущения. Такой маленький ребенок, дотронувшись рукой до очень горячего предмета, истолкует болевое ощущение как послание — ответ предмета, к которому он попытался приблизиться. Ответ воспринимается как неприятный и порождает ответную реакцию еще раз ударить предмет рукой и снова обжечься. Возникает стремление ударить еще раз, как будто речь идет о человеке, за которым ребенок не хочет оставить в этом столкновении последнее слово. Большинство из нас утратили воспоминания об этих диалогах, переговорах и компромиссах с предметами, которые наша культура помещает вокруг нас в качестве элементов нашего привычного окружения. Однако в этих предметах нет ничего естественного: идет ли речь о нагревательных приборах, системах освещения, жилых зданиях, средствах передвижения или атомных станциях — появлению всех этих предметов предшествовал период их конструирования, а затем и изготовления с учетом именно того “диалога использования”, который могли бы вести эти предметы с индивидуумами которые используют эти предметы.

Таким образом, понятие этнознание» не следует истолковывать как уничижительно уменьшенное понятие “знание». Предложение заменить знание этнознанием отнюдь не означает отказ от стремления к достижению наиболее полного соответствия знания окружающей реальности. Скажем прямо: с одной стороны, существование реальности окружающих нас материальных предметов, конечно же, не отрицалось гносеологией, непоколебимо основывающейся (как и этнометодология) на наблюдении за повседневной жизнью; но вместе с тем реальность не должна мистически и ложно идентифицироваться с самим этнознанием. Знание никогда не является редуцированно-резюмированным вариантом реальности.

Знание содержится в очень малом количестве слов по сравнению с предметом этого знания. Научная книга содержит гораздо меньше единиц информации, чем видеокассета, дающая изображения того, о чем говорится в книге, и эти изображения дают лишь один план видения (единственный среди других возможных), который выхвачен из рассматриваемой реальности. Таким образом, имеет место общая ситуация бесконечности реального по сравнению с описанием, которое содержит в словесной форме знание, каким бы оно ни было. Так что в конечном итоге по своей функции редуцированного варианта реальности, предназначенного для использования людьми, принадлежащими к данной культуре, знание представляется выражением равновесия в дискуссии, подводя к общему знаменателю квазибесконечные диалоги между людьми и предметами, между людьми и людьми, между предметами и предметами; и никто не скажет, что в этой дискуссии не участвует то, что мы называем “природа». Знание создастся, и, конечно, общество создает его, в диалоге с реальностью, располагая, однако, при этом широким полем для произвольных отклонений, поскольку реальность в знании подвергается редуцированию. И как и при любых переговорах возможны несколько состояний равновесия сил, так и данное общество, племя или заговор большую часть времени видят перед собой множество возможных сценариев эволюции этнознания.

“ЗАГОВОРЫ’’ (ПОНИМАЕМЫЕ ЗДЕСЬ В ВЕСЬМА ШИРОКОМ СМЫСЛЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГРУПП ЛЮДЕЙ, ОБЪЕДИНЕННЫХ РАЗНОГО РОДА ИНТЕРЕСАМИ) — ЭТО ПРИЦЕЛЫ, НАВЕДЕННЫЕ ИА СЦЕНАРИИ БУДУЩЕГО ЭТНОЗНАНИЯ

На последующих страницах будет сделан энергичный акцент на сопоставления, которые можно провести между некоей непосредственной реальностью этнознания в определенном племени, заговоре или обществе и квазиреальностями этнознания, которые могли бы существовать вместо реального этнознания, если бы раньше, например, тот или иной руководитель принял по тому или иному вопросу другое решение. Эта перспектива ясно показывает, что данное этнознание в данную эпоху имеет целью не только объяснение мира людям, относящимся к культуре этого мира. Параллельно существует другая, более скрытая и тонкая функция, которая состоит в том, чтобы воздерживаться от объяснений, отличных от тех, которые даются сегодня. Уже в силу самого своего существования любое этнознание выступает в качестве убийцы других альтернативных знаний; оно занимает в культуре место, которое без него было бы свободным для другого, отличного от него знания, объясняющего мир иначе.

Споры между различными течениями научной мысли очень наглядно отражают неуверенность при выборе того или иного варианта из нескольких открывающихся в данный момент перед данным обществом сценариев будущего этнознания. Это наблюдение хорошо увязывает развиваемое здесь понятие этнознания с понятием “заговора», племени, организации, общества и т. д., использовавшимся ранее в связи с изучением понятия слуха.

В целом предпринимательские, политические, социальные или культурные заговоры предлагают сценарии будущего. Они представляют собой семантические прицелы, наведенные не на существующую реальность, а на реальность, экстраполированную в форме сценариев.

Слухи очень часто прямо или косвенно участвуют в развитии заговоров, причем тем активнее, чем больше неопределенность заговоров: слухи удваивают будущее, “размножают» его. И поскольку эти различные возможные варианты будущего являются потенциальными носителями различных этнознаний, они создают основу для антагонистических толкований настоящего. Однако мы видели выше, сколь высокую оценку дает “заговорам» социология. В той мерс, в какой эта наука стремится быть все менее и менее нормативной и все более и более описательной, те, кто занимаются ею, все больше и больше ощущают себя в ложном положении, особенно когда речь идет о негативной оценке действий одной социальной группы, представляющих собой агрессию в отношении других групп. Одна из причин такой зыбкости заключается в кризисе ценностей, который сотрясает гносеологию; этнометодология предлагает положить конец этому кризису посредством замечательного изменения точки зрения, о чем мы ниже поговорим более подробно.

Мораль, которую готова предложить этнометодология, — это вовсе не мораль отступления: напротив, это мораль ответственности. И никакого гиперрелятивизма, порождающего не уверенность.

ЭТНОМОРАЛЬ ОТВЕТСТВЕННОСТИ, В ЧАСТНОСТИ ПО ОТНОШЕНИЮ К ЭТНОВЫЖИВАНИЮ

Гносеологический переворот, произведенный этнометодологией Гарфинкеля, Ж. Синьорини приравнивает ко второй коперниковской революции. Понятие знания, считавшееся до этого центральным, дестабилизируется. И напротив, понятие локального использования знания, полагавшееся до этого зыбким, становится центральным. Племя, заговор, организация выходят на социальную авансцену. Эти качели с одним участником — знанием и его локальным использованием — вовсе нс являются интеллектуальной гимнастикой, которой следует бояться, поскольку история права учит нас, что в отношении других понятий, главным образом в сфере права собственности, такие качели практикуются в течение тысячелетий.

Во многих странах оказалось, что право на землю обусловило всеобщую собственность владетельного князя, превращая этого монарха в “латифундиста”. Однако чрезмерное распространение такого права ведет к его ослаблению: князь не обрабатывает землю и поэтому для ее реального использования нужны крестьяне. А для обеспечения надлежащего надзора за крестьянами необходимы феодалы, поскольку самостоятельно князь этого сделать не может. Отсюда вертикальное расчленение права собственности, которое ослабляет силу права. Любопытно отметить, что в те моменты истории, когда лицо, обладавшее правом на использование земли (крестьянин), восставало против лица, обладавшего правом собственности (латифундиста, князя), в руках крестьянина оказывалось нечто гораздо большее, чем прежнее право собственности, а именно, право на полное владение землей (тогда как раньше теоретическое владение было отделено от права на использование); в конечном итоге мы здесь сталкиваемся с диалектическим переворотом: стремление ликвидировать собственность (в данном случае князя) восстанавливает систему собственности (в данном случае крестьянина) в гораздо более абсолютной форме, чем прежде. В этом просматривается схематическое сходство со стратегией этнометодологии, которая в эпоху, когда понятие универсального знания становится спорным (как становится спорным право собственности князя), активнее, чем когда-либо, стремится изменить положение таким образом, чтобы свергнуть понятие знания (ликвидировать право собственности князя) и заменить его прочной системой локального этнознания (установить абсолютную местную тиранию крестьянина на своей земле), сохранив при этом между островками этнознания лишь слабенькую централизующую связь в виде этнометодологической теории и ее принципа индифферентности (связи между островками крестьянской собственности поддерживает либеральное, непринуждающее государство). Сравнение земля—знание хорошо подчеркивает, что речь идет о власти, владении и, следовательно, заговоре.

Достигнутое этнометодологией изменение точки зрения обеспечивает решение некоторых весьма острых гносеологических проблем, появившихся во второй половине XX в.; огромную сложность этих проблем прекрасно иллюстрирует, в частности, вопрос о слухах. Рассматривая слухи как патологию, а затем как нормальное явление, можно в конечном итоге поставить под сомнение саму возможность выработки какого-либо строгого знания.

Этнометодология, конечно же, стремится несколько приуменьшить понятие знания, заменяя его этнознанием. Это выглядит как шаг назад, но какое консолидирующее воздействие оказывает этот шаг на самом деле! Пользователю не нужно ничего, кроме этнознания, к сфере которого он относится, если только он не превратится в бесплотный дух, когда ему действительно не будет нужно ничего!

Конечно же, не очень приятно отказаться от сладкой иллюзии находиться в центре мироздания, которой тешат себя все те, кто возводит свои частные этнознания в степень знания универсального. Но если все взвесить, не будет ли выгоднее в конечном итоге обменять несуществующее универсальное знание на реально существующее этнознание, которое может быть конкретно определено и использовано в пределах групп людей, никогда не являющихся бесконечными и по своим масштабам тяготеющих скорее к понятию “деревня”, чем к неопределенному понятию “социальный класс”?

И наконец, трансформация понятия знания в понятие этнознания, безусловно, лишает нас абсолютного права устанавливать законы для всей вселенной. Мораль, в частности, становится “этноморалью”. Однако разве не была она ею всегда и разве в конечном итоге именно стремление этноморали безосновательно возвыситься до универсальности не принесло больше минусов, чем плюсов, по сравнению с тем, что можно извлечь из обыкновенного понятия этноморали?

Существование этноморали вовсе не означает вседозволенности, а, напротив, максимально повышает ответственность различных групп за свои действия, поскольку в конечном итоге они вольны и выбирать образ своего поведения, и определять систему ценностей, позволяющих сформулировать оценку и составить суждение по поводу этих действий.

В этическом плане этнометодология, будучи невоплощенным знанием, объявляет себя индифферентной; это означает, что, не будучи воплощенной, она не отдает какого-либо предпочтения одной морали по отношению к другой, одному этнознанию по отношению к другому. Однако люди, занимающиеся этнометодологией, не связаны этой индифферентностью. Напротив, этнометодология предупреждает их, что, являясь реальными существами, они окружены повседневной жизнью, жизнью различных заговоров, в которых они участвуют, и что это окружение будет определять условия формирования их этноморали и их этнознания.

В перспективе, когда этнометодология воссоздаст каждого из нас, мы будем избавлены от релятивизма, мешающего отделить истинный слух от ложного. Каждая группа людей, будь то семья, племя, организация или партия, должна установить для себя правила, позволяющие отличить истинное от ложного. Именно поэтому ошибочно полагать, что разница между истинным и ложным может оказаться неопределенной. Наш опыт показывает, что “локально” (слово “локально” имеет большое значение в этом вопросе) всегда находятся критерии для обоснования такой разницы. Так, не составит никакой трудности установить различия, позволяющие разграничить локально несколько сценариев будущего, даже если в этих сценариях исповедуются различные этнознания. Этнометодология не разграничивает сценарии. Однако она определяет рамки разумного, побуждающие к ответственным решениям.

Несколько ниже будет подробно приведен пример трезвой оценки сценария будущего атомной промышленности. Он свидетельствует, что долговременное и безопасное выживание общества, в котором мы существуем, возможно лишь при сохранении атомной промышленности и промышленности переработки отходов атомного производства. Но пусть в противовес существуют и весьма приятные на некоторое время сценарии антиатомного транса и истерии, которые в долгосрочном плане станут источниками опасности для этноса, поскольку будет утрачена способность решать проблемы ядерной энергетики в мире, в котором ядерная энергетика будет в любом случае существовать.

Этнометодология вовсе не говорит, что мы должны предпочесть коллективное выживание. Она оставляет нам свободу предпочесть истерию и транс. Но в этом случае мы сами, без чьих-либо советов знаем, что надо выбрать. Кроме того, этнометодология побуждает нас оперировать сценариями этнознания и показывает нам, что истинный сценарий выживания, что бы там ни говорили, вовсе не тот, который нам предлагают “зеленые” и противники атомной энергии.

ВЫБОР СЦЕНАРИЕВ ЭТНОЗНАНИЯ В ЯДЕРНОМ СЕКТОРЕ НА БЛИЖАЙШИЕ ДЕСЯТИЛЕТИЯ ДЛЯ РАЗЛИЧНЫХ СТРАН (НАЦИОНАЛЬНЫЕ ЗАГОВОРЫ), В ЧАСТНОСТИ СТРАН ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ, СССР, ЯПОНИИ И ФРАНЦИИ

Вот уже более 10 лет под непрекращающимися атаками различных слухов, поддерживаемых нефтяным и геостратегическим лобби, к которым примкнули различные антиядерные ассоциации, население различных стран Запада как бы оказалось внезапно охваченным сомнениями в отношении их собственного этнознания в ядерном секторе. Это положение заслуживает углубленного рассмотрения с интересующей нас точки зрения.

Атомные электростанции представляют необычайно сложное накопление различных этнознаний. Каждая задвижка, каждая прокладка и деталь являются воплощением умения, итогом каскада компромиссов, в которых уравновешены технические и экономические факторы, уверенность и вера, даже простые предпочтения вариантов той или иной бригады специалистов, большие или меньшие удобства того или иного профессионального приема. Чтобы создать такие сложные установки, потребовалось приложить усилия, сконцентрировать компетенцию для производства самих компетенций, потому что 40 лет назад в такой стране, как Франция, атомной промышленности вовсе не существовало, как не существовало и ядерной физики. Фантастическая разница в технологии, концепции, в роли персонала на советских и французских АЭС свидетельствует в значительной степени о том, что речь идет не о “чистом” знании, а об “этнознании”.

Нужно понять, что выбор сценариев ядерной энергетики, вокруг которых предпринимается столько пропагандистских антиядерных действий, является также сценарием этнознания, то есть сценарием жизни или смерти этнознаний. В частности, немыслимо выживание и функционирование этнознания, касающегося семейства такой сложной технологии, как ядерная энергетика, в отсутствие артефактов, вокруг которых она создана.

Антиядерная пропаганда остерегается допустить в сценариях будущего, на создание которых она претендует, появление такого аспекта своей деятельности, как требование прекращения использования АЭС или остановки существующих АЭС. Она старается не привлекать внимание общественности к тому факту, что в этом случае перестали бы существовать компетентные специалисты ядерного сектора. Впрочем, атомные проекты большого числа стран мира достаточно серьезны, и известно, например, что СССР и страны Восточной Европы будут продолжать развивать свое обширное этнознание в ядерной области в целях производства электроэнергии в широких масштабах. Атомные реакторы типа РБМК, считающиеся, согласно французскому этнознанию, опасными и ненадежными, будут продолжать свою службу.

Нам также известно, что Япония и СССР намерены продолжать свою политику по развитию сети АЭС. Мы также знаем, что США сохраняют свои 103 реактора, производящих электроэнергию, так же, как англичане, западные немцы и французы. Отказ Франции от программы ядерной энергетики стал бы национальным бедствием. Кроме того, исключается на 100%, во всяком случае в ближайшее время, вопрос об аннулировании атомных подводных лодок и надводных судов СССР и США, бороздящих сегодня Мировой океан. То же самое можно сказать и о запасах ядерных боеголовок, ракет и т. д. двух сверхдержав. Совершенно исключено, что завтра мы будем жить в безъядерном мире добрых дикарей. Мир останется ядерным, хотим ли мы этого или не хотим. Этот фатально “безъядерный” мир, предлагаемый антиядерщиками народам Западной Европы (но не Советскому Союзу или Восточной Европе), является в некотором роде сценарием возвращения к ядерной наивности любезного прибрежного полинезийского населения тех островов, где до соглашений августа 1963 г. проводились
испытания атомных бомб в атмосфере. Как известно, американская армия не спрашивала мнение местного населения перед тем, как обрушить на них радиоактивные осадки. После испытаний не было ни эвакуации, ни лечения.

Если Франция прекратит строительство АЭС или вообще покончит с деятельностью в атомном секторе, то продолжение аналогичной деятельности в соседних странах стало бы “опасным” для нас. Да и как можно углублять знания в вопросах безопасности, сохранения окружающей среды, оказания помощи облученным (например, в случае ядерного конфликта), если мы перестанем работать над совершенствованием ядерных установок? Мы не только пострадаем экономически, но и подорвем нашу безопасность. Мир станет для нас более опасным, хотим мы этого или не хотим, потому что он неизбежно останется “ядерным”.

Известно, что в США легендарное “завоевание Запада” произошло благодаря нападению пришельцев, владевших этнознаниями огнестрельного оружия, на индейцев, владевших лишь этнознаниями лука и стрел. Мы тоже можем однажды оказаться в положении этих индейцев.

Для Франции, как, впрочем, и для остальных стран Западной Европы, немаловажную роль играет положение с отходами атомной промышленности. Единственная действенная экологическая охрана окружающей среды заключается в настоящее время в том, что имеется мощно развитая промышленность, специализирующаяся в переработке указанных отходов на месте для того, чтобы наши потомки унаследовали эту технологию и умели эффективно решать проблему их обезвреживания и использования. Известно, что в этом направлении возможен значительный прогресс.

Ядерное этнознание — это все. Оно представляет собой наследие, которое понадобится нашим детям для того, чтобы они сами смогли обеспечить свою энергетическую и военную безопасность, здоровье грядущих поколений и окружающую среду.

Нет никаких сомнений в том, что во Франции главной экологической угрозой для окружающей среды является существование антиядерных ассоциаций, наличие оголтелой пропаганды, которую ни на миг не прекращают эти группировки, а также невежество, в которое они намерены повергнуть наше общество в вопросах атомной энергии.

Все в мире имеет свои аналогии; антиядерные экстремисты являются для нашей цивилизации тем же, что и фанатики-интегристы Хомейни для Ирана: те же истерические вопли, та же тенденция к регрессу, то же стремление к отступлению от разума перед лицом трудностей нашей эпохи. А ведь наша либеральная цивилизация дала в свое время убежище имаму Хомейни.

Сегодня Франция благосклонно слушает непоследовательные обскурантистские выкрики антиядерщиков. Наша цивилизация позволила распространить во всех направлениях их невежественные слухи. Смогут ли историки будущего не поставить нам в упрек эту терпимость и благосклонность? Не будет ли это называться трусостью и непоследовательностью? При любой аварии в атомном секторе, серьезность которой превзойдет масштабы Чернобыля, при самом небольшом взрыве советского ядерного устройства где-нибудь в Европе французские граждане будут счастливы обратиться к компетентным ученым, таким, как проф. Пеллерен, подвергшийся резкой критике в то самое время, когда разнузданные антиядерные экстремисты били двух известных специалистов этнознания в ядерном секторе — проф. Бекурта из ФРГ и Ж. Бесса во Франции (напомним, что наш погибший ученый перед тем, как вступить на пост президента “Рено”, являлся одним из главных руководителей французской ядерной энергетической программы).

Одним словом, повторение сценария, по которому Каддафи в научно-фантастическом романе “Пятый всадник” шантажирует Запад атомной бомбой, действительно пугает. Но что можно сказать про сценарий, по которому он один в мире будет иметь такое средство давления?

По нашему мнению, нет ничего удивительного в решимости СССР и Японии продолжать мирную ядерную программу и совершенствовать свое этнознание в этой области: эти страны — единственные в мире, которые познали на себе горький опыт — атомную аварию и атомную бомбардировку.

“ЧЕРНОБЫЛЬСКОЕ ДЕЛО” РАСКРЫЛО ВО ФРАНЦИИ СОПЕРНИЧЕСТВО ЭТНОЗНАНИЯ КРАТКОСРОЧНОГО ПРОПАГАНДИСТСКОГО СУМАСШЕСТВИЯ И ДОЛГОСРОЧНОГО ЭТНОЗНАНИЯ ВЫЖИВАНИЯ В МИРЕ. КОТОРЫЙ ВО ВСЕХ СЛУЧАЯХ ОСТАНЕТСЯ ЯДЕРНЫМ

В уже упоминавшейся работе социолог Ж.-Н. Капферер несколько прямолинейно рисует образ некоего персонажа, которого он называет “инженер, техник”. По Капфереру, техник проживает в “отехниченных обществах”, где жизнь если не печальна, то во всяком случае весьма сурова, поскольку там запрещены слухи. Вот что, в частности, он говорит по поводу проведенных Аллпортом и Постманом в 1948 г. опытов по семантическим искажениям при распространении слухов по отношению к первоначальным версиям: “Включенные затем во все курсы социологии и теории коммуникаций, эти опыты способствовали тому, что слухи как явление попали в опалу. Слухи должны были быть осуждены во имя идеала любого технического общества: передаваемая информация должна самым тщательным образом контролироваться”.

С появлением понятия “контроль” все становится на свои места. Ж.-Н. Капферер дает нам понять, что в конечном итоге может существовать два типа обществ. С одной стороны, “отехниченные” общества, где практикуется цензура. В условиях цензуры слух — это параллельная, следовательно, неконтролируемая информация. Для инженера, техника это означает отсутствие контроля, вызывает призрак ненадежности информации. Следовательно, его нужно устранить. Есть только один способ предупредить возникновение слухов — запретить людям говорить. На первый взгляд, это законное стремление иметь лишь надежную информацию ведет непосредственно к контролю над информацией, а затем и над словом.

В обществе второго типа для политического деятеля, гражданина отсутствие контроля означает отсутствие цензуры, секретов и наличие допуска к скрытой реальности. Значит, следует сохранить право на слухи. Негативная концепция, ассоциирующая слух и вымысел, — явление технологического плана. Слух противостоит другой ценности: хорошая коммуникация может быть лишь свободной, даже если от нее страдает надежность. Говоря по-другому, лживые слухи — цена, которую приходится платить за распространение правдивых слухов.

В контексте реальностей этнознания после чернобыльской аварии несколько благосклонный тон, в котором говорится об идеале “технократического общества”, не может рассматриваться как безобидный. Ж.-Н. Капферер известен своими исследованиями значения образа в рекламе. Судя по его карьере, он типичный представитель лобби средств массовой информации, этнознание которых скорее способствует умению заставить поверить, чем просто умению знать. В этой среде техники, инженеры предстают как посторонние персонажи, хотя реклама живет за счет продукции, изготовленной ими. Как правило, симбиоз здесь бывает положительным, однако случается иногда отсутствие взаимопонимания. Эта знаменитая “деревня технократов”, о которой говорит Капферер, на самом деле является несколько фиктивным местом (по его предположению), которому он противопоставляет “деревню профессионалов”, то есть деревню специалистов рекламы и средств массовой информации, к которой он принадлежит. Описанное расслоение, каким бы фиктивным оно ни было, объясняется мощью лобби средств массовой информации, обретенной ими во второй половине XX в.; этой эволюции следует радоваться, потому что она — верный признак чудесного коллективного обогащения в прямом и переносном смыслах. Действительно, непосредственно послевоенный период стал эпохой, когда карманные деньги у молодежи были редким явлением, и поэтому у рекламы не было цели, как сегодня, различными способами заставлять ее тратить их; развлечения этих молодых людей оставались из- за нехватки средств более скромными, чем в наше время. В нашем обществе того времени, как и во многих странах мира, занятия большинства были “техническими”, то есть направленными на выживание. И можно подозревать, что предупреждения автора, которые мы процитировали относительно “технократов”, отчасти скрывают дозу этноцентризма во времени и пространстве.

Действительно, можно спросить себя, отражает ли “мир чистых слухов”, не реагирующий на давление техники, а также социологические и геостратегические нагрузки, переходное состояние общества в период его упадка или же состояние новой и длительной реальности, соответствующей расцвету? Можно спросить также, где, как не в немногочисленных привилегированных и замкнутых кругах, можно жить лишь “чистыми слухами”? Не существуют ли там и здесь японские, или южнокорейские, или западногерманские бизнесмены, пытающиеся завоевать мир не одним медиатическим знанием, а подкрепляющие свои рекламные кампании массовым производством современной продукции высочайшего качества, в котором используется много технических знаний, и не полагающиеся во всем на психологию толпы, хотя и эта психология имеет свое значение? Не являются ли благодаря большим доходам их товары такими, для которых лучше всего подходят таланты рекламных агентств? Нет ли в мире бедных стран, для которых вопросы выживания являются решающими, где нужно строить реальные плотины или бороться против малярии и голода? Можно ли также не замечать, что проявления мощи центров дезинформации, расположенных в той или иной далекой стране, опираются не только на ухищрения пропаганды, но также и на высокоэффективную технологию?

Всякое этнознание достойно уважения, и в частности этнознание в области средств массовой информации, однако лишь на гармоническом сочетании деятельности многих сфер этнознания основывается поддержание нормального функционирования современных обществ, таких, например, как французское. Умение продавать необходимо как никогда, умение производить — также. Японская конкуренция постоянно напоминает это всем, кто имеет обыкновение забывать об этом. Мы уже не говорим о конкурентоспособности итальянцев, немцев, англичан. С этой точки зрения дело о чернобыльских слухах внезапно обнаруживает трещину, если не “расщепление”. Старое равновесие находится под видимой угрозой, соотношение сил может измениться, и результаты выльются в сценарий антагонистического будущего.

Почему создалось такое напряжение вокруг этого “дела”? Среди главных причин, о которых мы уже упоминали, нам не следует забывать, что речь идет о целой серии причин и явлений, в основе которых, в частности, находится явное обогащение населения и как следствие этого — приведение в полное расстройство образования, которое вызвало эффекты, неожиданные для предыдущих поколений.

Прежние “технические” поколения, о которых, быть может, с некоторой легкостью говорит Капферер, на самом деле испытывали чувство глубокого уважения к школам, университетам, книгам. Они считали (не только во Франции, но и в большинстве развитых стран) необходимым прилагать значительные усилия, чтобы обучить своих детей. Вот почему через несколько десятилетий появляется фантастическое множество образованных людей среди населения. Такая эволюция находит конкретное выражение в явном росте процентного отношения количества принятых в университеты в большинстве развитых стран всего мира. В ФРГ с 1965 по 1983 г. количество поступивших в университеты увеличилось более чем в 3 раза (с 9 до 30%), в Швейцарии утроилось (с 8 до 23%), в Швеции утроилось (с 13 до 39%), в Бельгии удвоилось (с 15% в 1965 г. до 28% в 1983 г.). В Италии пропорция принятых увеличилась с 11 до 26%, в Японии — с 13 до 30%. Во Франции количество студентов увеличилось примерно в 1,6 раза (с 18 до 28%). Подобная эволюция (о ней мы подробно писали в Диктатурах интеллигенции…”), видимо, стала результатом глобальных экономических перемен. Но стремления родителей сегодняшних студентов сыграли здесь свою роль в эпоху, когда представлялось, что общий рост образовательного уровня в стране лишь увеличит потенциальную возможность самостоятельного управления своей политикой стабильным образом.

Рост процентного отношения образованных людей не везде дает желаемый результат, потому что он не везде сопровождался смещением морально-этических ценностей, а сводился к интегрированию этой армии образованных в новые сферы этнознаний страха, связанных в основном с рекламой и средствами массовой информации. Появились новые системы ценностей, где отношение к страху, а также к средствам массовой информации могло рассматриваться как важное качество и ключ к прогрессу общества. Новые герои, которых предлагают телевизионные передачи, находятся под влиянием страха. С утра до вечера некоторые комментаторы вопят с экранов телевизоров, находясь в очень возбужденном состоянии. И даже неразделенное поведение представителей тех, кто выражает повышенный интерес к себе, этих самолюбующихся “мучеников”, ведущих диалоги только с собой, в конце концов в глазах некоторых телезрителей превращает их не только в нормальных людей, но и в архитипичных представителей эпохи.

Действительно, некоторые слои публики, озабоченные тем, как бы получше развлечься, сумели приобрести вкус к “сладостям” жизни. Королева Мария Антуанетта с ее Трианоном и горшками молока имеет бледный вид по сравнению с нашими нынешними экологами, которые доят коров в Тибете и лам в Южной Америке и которые платят членские взносы, чтобы возродить леса в африканской пустыне. Жан Барт и Христофор Колумб, подвергавшиеся настоящим опасностям, конечно, развлекались гораздо меньше, чем члены “Гринпис”. А каких успехов достигли сегодня в старинной игре “Напугай меня”! Наши прабабушки довольствовались наивной игрой в прятки в темноте. Чего стоят эти наивные игры по сравнению с современным наслаждением от “напугай меня ядерной энергией”! Мы имели возможность в предыдущих главах вызвать сладкую жуть от современной паники, подаренной за очень скромную сумму пропагандистскими брошюрами большинства антиядерных ассоциаций. Рядом с пятилетними детьми, у которых есть свой Голдорак, и одиннадцатилетними, имеющими своего Кинг-Конга, некоторые взрослые смакуют прелести своего пугала — Чернобыля — с тем большим удовольствием, чем меньше опасности было во Франции и в Европе.

Но к чему могут привести сценарии этнознания страха? Что может произойти с университетами, студенты которых отказались бы от всех предметов, а потом, конечно, и от всяких экзаменов, в то время как в Азии полтора миллиона человеческих существ (мы не говорим об остальных районах мира) живут в мире конфуцианских ценностей, то есть уважают работу, учебу, науку? Что произойдет с системой информации, если перестать интересоваться различиями между действительностью и вымыслом? Что можно сделать с населением, у которого сегодня обнаруживается повышенная статистическая вероятность призвания к профессии комика, особенно во Франции?

В некотором смысле мы не верим, что проблема, поставленная таким образом, является совершенно новой. Ее контуры уже обрисованы в очень старой легенде о Пиноккио. Как известно, это странный юный персонаж, полумарионетка, полуребенок, который мечтал о том, чтобы развлекаться с утра и до вечера, и которого соблазнили предложением увезти в страну, в школах которой нет ни уроков, ни экзаменов — одни каникулы. Увы, через несколько месяцев такого режима Пиноккио увидел, что у него выросли ослиные уши! Если эту старую сказку связать с вопросом о слухах (никакой технической цензуры для молодого Пиноккио, с тем чтобы он отличил вымысел от реальности), то заметим, что нос у него удлинялся после каждого произнесенного лживого слова. Жаль, что сегодня Чернобыль не вызывает такого эффекта, иначе некоторые носы вытянулись бы на многие километры.

Остается, однако, вопрос о том, чтобы узнать, будем ли мы народом артистов, певцов или клоунов, погрязших в прелестях великолепной цивилизации средств массовой информации, проявляющих интерес к самим себе в связи с отсутствием этнознаний чужого страха и просто знаний иностранных языков (овладение которыми предполагает знакомство с грамматикой и т. д.), либо мы будем стремиться также развивать этнознания в какой-либо области, например в технической. Развитие этнознаний страха по- русски, по-китайски или по-японски уже означало бы значительные перемены в отношении к этнознанию страха, ограниченного строгим артистическим национальным поведением в замкнутой цепи. Во всяком случае ясно одно: истинные пути экологии и действенной защиты окружающей среды не могут проходить через средства массовой информации. Они нуждаются также в технике и предполагают приложение определенных усилий. 20 тыс. телевизионных передач, посвященных собиранию бумаги на улицах, не могут очистить улицы и от одной бумажки, потому что одни заняты разговорами о чистоте улиц, а другие смотрят передачи. В то же самое время, напри мер, в Токио население собирает всякий мусор на улицах города безо всяких телепередач. Точно так же месяцы дебатов об аварии в Чернобыле лишь заняли время дискутирующих и слушающих их, при этом не был произведен ни один киловатт “чистой” электроэнергии и мы не продвинулись ни на один сантиметр по пути “другого развития”.

Что касается нас, то мы не собираемся делать замечаний по поводу того, что наша цивилизация пойдет по пути игры. Внезапный приход большого количества людей к возможностям развлекаться, предоставленным нашей культурой, смог бы оправдать сполна этот выбор. Почему надо запрещать народу подарить себе несколько десятилетий каникул? Известно, однако, что, когда предпочитают превратиться в игроков, не имеющих других занятий, нужно приготовиться к пробуждению в холодной квартире, когда вдруг обнаружится, что другие в это время работали и что-то производили, а мы развлекались, проматывая бесценное наследие этнознания. Оказывается, что не в наших силах изменить то положение, что самое большое богатство сокрыто в технике, в том числе в атомной энергии, потому что в основе всей промышленной деятельности нации лежит энергетика.

Мы желаем, чтобы действия активного меньшинства, доказавшего свои недюжинные способности в поддержании страха, не разрушали из эгоистических соображений это наследие в ущерб грядущим поколениям.

“ДЕЛО ЧЕРНОБЫЛЬ” И.Лесерф, Э.Паркер