22:21 Первые дни аварии на ЧАЭС. Личный опыт. Часть 2 |
 После этого я взял у Серафима Воробьева (начальник штаба гражданской обороны) военный дозиметрический прибор ДП-5 и занялся подробным осмотром 4-го блока. Обошел его по территории станции. С северной стороны блока были видны вскрытые помещения барабан – сепараторов, оборванные трубы с льющейся из них водой, которая, похоже, так и не доходила до реактора. Мощность дозы гамма излучения в том месте, на расстоянии 35 — 40 м от блока, утром 26 апреля не превышала 50 рентген в час. В машзале я прошел до восьмой турбины, максимальная МЭД между 7 и 8 ТГ была 50 -70 р/ч, а в районе ТГ — 8 до 200 р/ч. Тепловыделяющих сборок и фрагментов ТВЭЛов нигде не видел, графит тоже. Хлам, сажа, обломки плит перекрытия, копоть — это все, что отметил в то время. Был на БЩУ-4, чтобы подтвердить для себя неполное погружение стержней управления по сельсин-датчикам, но записывать их показания не стал, все делал бегом. Чуть позднее, в тот же день, старший мастер СУЗ (ЦТАИ) Эдуард Петренко записал все показания сельсинов. По этим данным мы с Анатолием Крятом еще раз показали начальству перспективу катастрофического развития событий на блоке, если не будут приняты меры к его дозаглушению. Я строил свои выводы на том, что поскольку критический слой на РБМК составляет меньше 1 метра по высоте, поэтому нижняя часть реактора, куда не дошли стержни СУЗ, и где могло находиться не менее десяти критических масс, может стать бомбой замедленного действия. На протяжении всего дня я, Крят и Гобов твердили об этой опасности Лютову и Фомину, а Брюханову — через секретаря парткома Сергея Парашина. По его словам, директор борную кислоту запросил, но 26 апреля ее на станцию так и не доставили. Невозможность надежно обезопасить разрушенный реактор от возникновения самоподдерживающейся цепной реакции я переживал особенно остро, потому что в Припяти оставалось незащищенное население, там была и моя семья. Об эвакуации людей из города директор станции сказал, что он не имеет полномочий принять такое решение. Первые результаты оценки ситуации Из нашего отдела (ОЯБ) в бункере был начальник лаборатории спектрометрии Виталий Перминов, которого вызвали на работу с утренней сменой. Он взял анализы воды и мазки выпадений в районе блока 4 и обработал их на спектрометре. Только от него, после 12 часов дня, удалось узнать конкретные факты о масштабах разрушения реактора. Спектрометрия мазков показала, что в выпадениях есть продукты деления топлива, а 17% активности дает нептуний, что однозначно свидетельствовало о разрушении активной зоны и выносе топлива в атмосферу. Во всех пробах были частицы ядерного топлива. Активность воды, попадавшей на БЩУ-4 и трастекавшейся от 4-го блока по нижним отметкам станции, составляла 10 –3 кюри на литр. Нас эти данные убедили в том, что реактор 4-го блока сильно разрушен. Результаты спектрометрии были сразу доложены руководству ЧАЭС — Лютову, потом Брюханову и Парашину. Загрязненная радионуклидами вода принесла беду тому, кто в ней вымок. Персонал, который не имел дозиметрической информации в первые часы после аварии, и который не имел возможности вовремя обмыться и переодеться в чистые комбинезоны, был обречен на лучевые ожоги и острую лучевую болезнь. Облучение на уровне 100-200 р/час шло от загрязненной одежды даже после того, как персонал покинул опасные места работы. Сразу после получения данных о нахождении фрагментов топлива в воздухе я позвонил домой жене. Попросил её закрыть окна, не выходить на улицу, собрать небольшую сумку с детскими вещами и ждать моего приезда. А сам размышлял, как вывезти из города семью до вечера, до того как реактор «проснется»? Выполнив самые неотложные задания, я попросил директора выделить для нашего персонала автобус для поездки в город на обед. Директор автобус дал. Предварительно я договорился с Анатолием Крятом, что вместо обеда он поможет вывезти на своем автомобиле мою семью к родственникам в город Чернобыль (12 км от Припяти). Перезвонил родственникам, чтобы ждали, и жене, чтобы была наготове. Примерно в 14 часов дня мы подъехали к моему дому, взяли жену и детей и направились в Чернобыль. На выезде из Припяти, на мосту над железнодорожными путями, нас остановил вооруженный милиционер и приказал вернуться в город. Оказалось, что все пути выезда из города блокированы милицией по приказу властей, чтобы воспрепятствовать самовольному выезду населения из города. Я понял, что нас хотят сделать заложниками ситуации, и возмутился. Милиционер посоветовал мне решить вопрос в городском отделении милиции. Пришлось ехать туда. В здании милиции чуть ли не бегом носилось множество сотрудников, и совершенно случайно среди них я заметил своего уральского земляка, капитана Вячеслава Вашеку. Быстро объяснив ему ситуацию, уговорил его сопроводить нас в Чернобыль. Он согласился, потому что настоящий мужик, и, кроме того, он надеялся в дороге узнать от меня подробности случившегося на станции. Опять мост, опять пост милиции нас пытается остановить, но сидящий рядом с водителем капитан Слава преодолевает это препятствие. Высадив возле дома в Чернобыле свою семью, мы сразу вернулись в Припять, и я побежал пешком на станцию. В лесном массиве, отделяющем город от АЭС, встретил группки детей, бегавших смотреть на разрушенный блок. Быстро объяснив им суть опасности от пребывания на улице, погнал их домой. В бункере я появился примерно в 15ч 30 м и начал готовить мобильную дозиметрическую группу. Теперь сердце мое было спокойно, теперь можно было полностью отдаться работе. Впервые пишу об этом эпизоде в своей жизни. Что из предложенного мной утром руководству АЭС было выполнено, а что нет: — воду в активную зону продолжали подавать в течение всего дня по настоянию главка; — реактор не дозаглушили, т.к. на станцию не был доставлен борсодержащий материал; — вертолет дали, но я в это время занимался вывозом семьи и меня не стали ждать. Полетели Полушкин К. (НИКИЭТ) и вызванный на работу станционный фотограф Анатолий Рассказов. В тот же день им были сделаны фотографии разрушенного блока и реактора, которые нам не показали; — бронетранспортер дали, на нем с Юрием Абрамовым (нач. смены ООТиТБ) и экипажем, с 16 часов мы начали ездить через каждые два часа по одному и тому же маршруту, делая измерения в одних и тех же точках (их было 5). Мы имели приборы для измерения гамма, бэта и нейтронного излучения. Во время наших выездов мы видели, как через оторванные трубы лилась по северной стене блока подаваемая для расхолаживания реактора вода. Насыщаясь продуктами деления и частицами топлива, она потом по нижним отметкам двигалась к блокам 3,2,1 и загрязняла помещения станции. Дневная смена занималась ее откачкой. В течение 26 апреля на реактор подали 10 тыс. кубометров воды. О том, что вода не попадает в реактор, руководству станции говорили многие из тех, кто занимался оценкой разрушений, в том числе заместитель начальника ЦЦР Юрий Юдин, НСБ Владимир Бабичев и Виктор Смагин, Анатолий Крят и другие. Ядерное топливо разотравилось в расчетное время, и примерно в 20 часов мы уже фиксировали на блоке пожар, перемежающийся звуками взрывов. Вначале верхняя часть блока изнутри освещалась рубиновым светом, а потом сполохи света и пламени (цвет до ослепительно белого) стали бить с неравными промежутками на высоту от основания венттрубы почти до ее верха, как бы подпитываясь чем-то (как вода в гейзере). Мы отметили неравномерность высоты пламени в разных частях ЦЗ, значит было несколько очагов с разной интенсивностью горения; звук горения был тоже неравномерным по силе и тону, от громкого гула до взрывов, как на вулкане. Пожар был настолько мощным, что потушить его человеческими силами было нельзя. К нему невозможно было подступиться, да его никто и не пытался тушить. Пожарных на станции уже не было, и было бы чистым безумием посылать в этот ад людей. Сразу увеличился вынос радиоактивности из блока, и в измеряемых точках мы стали фиксировать рост мощности доз. Последний наш выезд был в 24 часа 26-го апреля, к этому времени (за четыре часа пожара) МЭД по гамма увеличилась более чем в 10 раз и Юрий Абрамов впервые зарегистрировал нейтроны (20 нейтронов в секунду на квадратный сантиметр) в крайней точке нашего маршрута, напротив северной стороны 4-го блока. В этой точке, при первоначальной МЭД 20 рентген/час (утром и днем), к 24 часам 26 апреля МЭД достигла 200 р/час. Все это убедительно говорит о том, что в разотравленном топливе к 19 часам 26 апреля началась самоподдерживающаяся цепная реакция. В ядерном топливе (как выяснилось позднее, из объема активной зоны было выброшено все топливо, но часть его оказалась в пределах разрушенного реакторного зала) образовался импульсный реактор, дающий вспышки при достижении критических условий. Определяющими условиями послужили постоянная подача воды в разрушенный КМПЦ (контур многократной принудительной циркуляции) и отсутствие поглотителей нейтронов в местах расположения топливных масс. СЦР в разрушенном блоке закончилась сама собой примерно в 4 часа утра 27 апреля. К этому времени локальная критическая масса свой «ресурс» отработала. Но еще в течение как минимум двух недель, даже после засыпки завалов песком, глиной, свинцом и бором, там регистрировалось выделение огромного количества тепла и радиоактивных газов. После выездов мы возвращались в бункер, где докладывали результаты измерений Брюханову и Фомину, а те звонили в Припять членам Правительственной комиссии. В первом часу ночи закончили работу и уехали ночевать в Припять. Город, осыпаемый радиацией, продолжал жить обычной жизнью. В гостинице работала приехавшая из Москвы Правительственная комиссия. Официальной информации об опасности для населения власть не дала, йодная профилактика населению проведена не была. Это была вторая важная ошибка Правительственной комиссии, не принявшей мер к защите населения города. Первой ошибкой я считаю невыполненное днем 26 апреля внесение поглотителя нейтронов (бора) в завалы с топливом и реакторную шахту, что создало условия для возникновения СЦР вечером 26 апреля и катастрофически усугубило последствия аварии для всего мира. Почему власти бездействовали? Вот как на этот вопрос ответил начальник штаба ГО ЧАЭС Серафим Воробьев: «уже через несколько часов после взрыва — в Припять прибыл второй секретарь обкома партии Владимир Григорьевич Маломуж. Он-то и взял на себя руководство. С моей точки зрения — толковый партийный работник, искренне переживал тогда за все происходящее, но ведь ГО — не его участок работы. В этом деле множество тонкостей. Пока не вникаешь — все вроде просто, а коснешься конкретных вопросов… Вот тогда и получилось: надо принимать решения, а уверенности в правильности своих действий нет — стали ждать распоряжений сверху, перекладывать ответственность на плечи все более старших начальников. Позже их столько в Припять наехало! Были среди них и начальник штаба ГО Украины генерал Бондарчук, и заместитель начальника ГО СССР генерал Иванов. Я когда узнал об их приезде, думаю: «Ну уж теперь все станет на свои места!», но… Почему оповещение так и не было проведено — для меня и сегодня загадка. — Впоследствии многие руководители ссылались на то, что не имели необходимых сведений о радиационной обстановке…. — Уже та информация, которая была известна к 10-ти утра 26 апреля, давала основание для принятия решения об оповещении. Даже если не знать о десятках и сотнях рентген, а основываться только на письменных донесениях директора АЭС (почитайте их — они опубликованы) — уже исходя из этого надо было давать команду на информирование населения об аварии. В подписанной Брюхановым и Коробейниковым (начальник лаборатории внешней дозиметрии ЧАЭС) справке о радиационной обстановке в Припяти фигурируют цифры от 4 до 15 микрорентген в секунду. В пересчете — это от 14 до 54 миллирентген в час. А требования руководящих документов на этот счет были такие: превысили уровни радиации 0,05 миллирентгена в час — надо информировать население, разъяснить людям, как вести себя в такой обстановке. Более 200 миллирентген — включать сирену, подавать сигнал «Радиационная опасность». Радиационная обстановка в г. Припять В течение 26 апреля погодные условия в городе можно охарактеризовать как штиль. Реактор постоянно выбрасывал радионуклиды, поэтому радиационная обстановка в Припяти постепенно ухудшалась. Привожу отсканированную страничку из тетради, в которой записывали данные измерений 26, 27 и 28 апреля 1986 г. по г. Припять дозиметристы отдела внешней дозиметрии ЧАЭС.  Размерность МЭД дана в мр/час Примечание: в таблице отсутствуют данные об обнаруженных утром 26 апреля в Припяти «пятнах» повышенного (до 2 р/ч) радиоактивного загрязнения.  Та же страничка в чистовом виде, с привязкой к улицам города Припять Из этой таблички видно, что рост МЭД в городе резко увеличилась после разотравления реактора (после 19 часов). К моменту эвакуации, в 14 часов 27 апреля, МЭД практически по всему городу была от 0,5 до 1 р/час. Ребенок на улице за 5 часов мог получить годовую дозу профессионального работника АЭС. Это не считая огромной дозы внутреннего облучения от вдыхания радиоактивных газов и пыли. Ниже приведена радиационная обстановка 26.04 86г. вокруг Чернобыльской атомной станции.  План территории ЧАЭС Примечание: Размерность МЭД дана в мр/час там, где нарисованы цифры без букв. МЭД в наиболее загрязненных местах дана в рентгенах в час и обозначена цифрой и буквами р/ч. Кстати, заместитель председателя Совета Министров СССР Борис Щербина, председатель Госкомгидромета СССР Юрий Израэль и его заместитель Юрий Седунов на прессконференции в Москве 6 мая 1986 года заявили о том, что радиоактивность в районе аварийного энергоблока Чернобыльской АЭС составляет всего лишь 15 миллирентген в час! На самом деле в Припяти МЭД составляла от 1 до 3 р/ч , местами до 50 р/ч. На территории станции от 5 до 300 р/ч. Местами до 1000 р/час и больше. Работа 27 апреля Что было утром в Припяти — я не видел, потому что очень рано уехал на станцию. Главной задачей для физиков стала задача консервации остановленных реакторов, выгрузка части ядерного топлива, установка в них дополнительных поглотителей нейтронов. Этим мы и занимались весь день. Кроме того, в течение дня был составлен список персонала, который будет нужен для этой работы. Остальным позволили эвакуироваться с семьями. На блочных щитах управления дежурили операторы, в машинном зале возле турбин работали люди, хотя возле турбогенераторов №7 и №8 радиационная обстановка была очень плохой. Работа продолжалась до 24 часов, потом нас на автобусе отвезли в пустой город, по которому ходили милицейские патрули без всяких средств индивидуальной защиты. Увидев нас, они стали проверять наши документы, а потом начали расспрашивать, насколько опасно пребывание в городе. Мы им посоветовали меньше быть на улице и защищать органы дыхания. Необычно было видеть темные, без светящихся окон дома. Эвакуировали почти всех, на станции оставили около 200 человек. 28 апреля Физики нашего отдела ядерной безопасности работали все последующие дни, переводя реакторы 1,2 и 3 в ядернобезопасное состояние и продолжая ночевать в своих городских квартирах. Только 4-го мая мы закончили эту работу и перебрались в пионерлагерь “Сказочный”. Загрязнение 4-го блока, площадки венттрубы и крыши блока №3 Измерения радиоактивного загрязнения крыш ЧАЭС в апрельские дни (26,27 и 28) 1986 года не проводились. Их стали проводить позднее, когда начали организовывать работу по очистке крыш. Ниже приведена картограмма измерений, выполненных 27.06.1986 года. Измерения на крыше 3-го блока производила группа Юрия Самойленко. По этой картограмме планировались работы по очистке крыши от радиоактивных предметов и обломков топливных кассет. Мощность экспозиционной дозы дана в рентген/час.  Примечание: Флажком обозначены источники радиоактивности с МЭД более 200 р/час. Звездой обозначены источники радиоактивности с МЭД более 1000 р/час. В квадратиках дана площадь крыш в метрах квадратных. Николай Карпан 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
