00:37 Чернобыль. Долг-Доза-Доля. Часть 2 |
 Выглядел генерал всегда аккуратным, вежливым, был пунктуален. Постоянно заботился о нашем кругозоре, уделял внимание партийно-политическим мероприятиям. Постоянно проводились политинформации, выпускались боевые листки, следили за ходом XIX партийной конференции, обсуждали выступление делегатов, изучали выработанные конференцией документы. Д. А. Уметалиев организовал несколько интересных встреч со специалистами. В частности, он организовал встречу с научными работниками одного научно-исследовательского института, специалистами по дезактивации. Лаборатория этого института была развернута в ангарах для хранения и ремонта сельскохозяйственной техники вблизи Копачей. Подробно нам рассказали о методе сухой дезактивации путем создания адгезирующей плёнки на поверхности обрабатываемого объекта с последующим удалением и захоронения этого пленочного покрытия. Широко освещался вопрос использования кислот для удаления РВ. В связи с этим опишу один интересный случай. Представители округов, откуда были направлены части, посылались периодически для проверки состояния дел у своих «подшефных». Запомнился приезд одного такого представителя (называть фамилии не буду). Ему захотелось побывать в прачечном отряде и проконтролировать эффективность дезактивации белья. Взял он радиолога части с прибором контроля и поехал с ним в отряд. То, что они намерили, выявило превышение допустимых показателей, о чём он доложил начальнику оперативной группы сектора. Тот вызвал меня и отчитал за то, что я ему не докладывал об этом и не принял мер. Возмущаться и «заводиться» он умел, поэтому ругань дошла до угроз исключения из партии и прочих карах. Признаюсь, разговор меня обозлил, и прежде всего потому, что ранее неоднократно проводимые мною замеры ничего опасного не выявляли. Я предложил провести обследование повторно тем же прибором в моем присутствии. Мы втроем – представитель округа, радиолог части, и я вновь поехали в прачечный отряд. По дороге мне пришло в голову, что, видимо, условия измерения были нарушены: замеры следует проводить только одного экземпляра продезактивированной вещи, будь то полотенце, рубашка, кальсоны, а не кучи белья, как это, наверное, и делалось, что даёт превышение показаний прибора. Приехали. Отобрали полотенце, рубашки, кальсоны, простыню, наволочку. Проводим измерение – везде показатели ниже допустимых. Перебрали еще и еще. Нигде нет превышения. Сомнений нет: прибор-то тот же. Я им объяснил, в чем причина ошибки, а радиологу части пришлось вновь выслушать от меня инструктаж. Для того, чтобы окончательно убедить представителя округа, пришлось связать его по телефону с главным радиологом ОГ ГО, который подтвердил мою правоту. Я потребовал, чтобы «жалобщик» доложил начальнику оперативной группы сектора о результатах нашей поездки, что было им сделано. Инцидент был исчерпан. Извинений ни от кого не последовало, хотя начальник оперативной группы сектора был удовлетворен тем, что «пятна» на секторе нет. После этого случая мне пришло в голову, что оценка эффективности стирки может быть дополнена. Исходя из того, что радиоактивные вещества при стирке могут не только переводиться в моющий раствор, но и могут переноситься с одного места обрабатываемой вещи на другое, или переноситься на другие вещи, не будет ли более достоверным оценить эффективность по смываемой активности. Эксперимент мною был проведён: оценивали активность заливаемой в машину воды, а затем определили активность стоков вплоть до окончательного полоскания. Пересчет на объём мог бы дать представление о смытом количестве активности. К сожалению, времени было недостаточно для проведения серии экспериментов, но один раз это было сделано. Во всех пробах смыва было отмечено незначительное повышение активности (двукратное в первом смыве после стирки), что могло свидетельствовать как о незначительном изначальном загрязнении белья, так и о недостаточной эффективности стирки. Повторяю, окончательные выводы можно было бы сделать только после проведения серии экспериментов. Большое внимание уделялось использованию на работах средств индивидуальной защиты. Хорошо зарекомендовал себя респиратор «Лепесток – 200». Это средство наиболее удобно, хотя и в нём бывает жарковато. На ПуСО и в других местах, где следует, исключить контакт с радиоактивными веществами, надевали лёгкий защитный комплект в положении «плащ в рукава», то есть, не достигая полной изоляции, в чем не было нужды, но чтобы можно было дольше работать. Пылеподавление рассматривалось как важное мероприятие по предупреждению ингаляционного поступления радиоактивных веществ в организм человека. Можно сказать, что реализовывался принцип: «лучше будет грязно, чем пыльно». Пылеподавлению в районах размещения войск и вокруг АЭС подвергались дороги длиной свыше 300 километров. В нашем секторе по дорогам работало до 30 авторазливочных станций (АРС). Перед входом в каждое помещение устанавливались лотки с раствором марганцовокислого калия как комплексообразователя, в которых дезактивировались ботинки, постоянно увлажнялись тряпки. Много сил войска уделяли дезактивации населенных пунктов, в которых оставалось население. Эти работы были направлены и на создание благоприятного морально-психологического климата среди людей. Дезактивировались поверхности зданий, обрабатывались или заменялись крыши, обрабатывались дезактивирующими веществами дороги, срезался грунт на обочинах. Удалялись старые и устанавливались новые заборы. Десятки километров новых заборов! Шутили: «Хотим заборами отгородиться от радиации». Особое внимание уделялось дезактивации животноводческих ферм. Попутно войска участвовали в самых разных работах, помогая хозяйствам в их нуждах, вплоть до уборки урожая, заготовки кормов, строительства газопроводов.  У знака «Факел» на въезде в ЧАЭС по объездной дороге Мне и самому довелось принять участие в уборке сахарной свеклы на одном таком воскреснике. Естественно, что проводимые мероприятия не могли дать абсолютного эффекта, и это вызывало недоумение партийных, советских и хозяйственных руководителей, а у исполнителей создавало недоверие к действиям руководителей: столько затрачено усилий, столько работали, а толку мало. Запомнился в связи с этим один случай. В один из дней я был направлен в райцентр Полесское, где собралось совещание для решения вопроса об использовании здания коровника, расположенного рядом с границей зоны отселения. Председатель райисполкома, организовавший это совещание, был очень заинтересован в его возвращении к использованию: ему просто требовалось как можно быстрее возродить хозяйственную жизнь в районе, а это в условиях радиоактивного загрязнения было сделать трудно. В его кабинете собрались начальник штаба гражданской обороны района, радиолог санитарно-эпидемиологической станции. Последним прибыл генерал-майор из оперативной группы ГО СССР. Я обратил внимание на его высокомерное поведение и излишнюю самонадеянность: прикажу, мол, и сделают, что нужно, неразрешимых проблем нет. После краткого обсуждения решили, что мы втроем без генерала поедем на место, обследуем его и потом представим свои предложения для выработки решения. Приехав на место, проведи замеры, оценили возможности и объем дезактивационных работ, исходя из уже имеющегося опыта. И когда рассчитал возможную лучевую нагрузку работников этого коровника (о коровах я не говорю, не было смысла считать, как и о кормах, которые надо было бы сюда подвозить), то вышла цифра, значительно превышающая предел профессионального облучения, то есть скотники оказались бы в условиях значительно худших, чем персонал атомной электростанции. С этим расчетом мы и приехали назад в райисполком. После моего доклада на лице генерала возникла явная растерянность. Решение стало очевидным: использовать помещение в ближайшие годы невозможно. А так хотелось ему чувствовать себя всесильным. Куда девалось его «генеральство»! Куда девалось его всемогущество! Председатель же райисполкома особых эмоций не проявил, видимо, мы были не первой комиссией, которая отвергла его стремление действовать вопреки возможностям, вытекающим из радиационной обстановки. К рутинной работе, которую выполняли в секторе, следует отнести контроль, проводимый в столовых, палатках, автопарках и других объектах. В тот период возникла необходимость вернуть в места постоянной дислокации технику, в которой уже не нуждались. В частности, в сентябре я оценивал качество дезактивации бронированных разведывательных дорожных машин (БрДМ–РХ). Надо сказать, что металлические поверхности удалось дезактивировать до допустимой степени, но брезенты дезактивировались недостаточно. Проверял правильность ведения журналов учета доз радиоактивного облучения в подразделениях, выявляя случаи приписок, а такие были. Помню, попался один писарь, который после набора предельной допустимой дозы был отстранен от работ на станции, но продолжал записывать себе в журнал максимально допустимые ежедневные дозы. Дописался до цифр, которых ни у кого не было и в помине. Бывало, записывались дозы тем, кто на станцию и не выезжал, так как им нечего было делать по их служебному предназначению. Приходилось наказывать и писарей, и командиров. Если контроль доз внешнего облучения людей был организован и проводился по привычной схеме: выдача дозиметров, снятие показаний после выполнения работ, регистрация в Журнале контроля доз радиоактивного облучения, то контроль доз внутреннего облучения, не предусмотренный в таком масштабе для условий военного времени для войск, был делом новым. К лету 1987 года этот вид контроля приобрёл ведущее значение как профилактическая мера. Именно предупреждение попадания внутрь радиоактивных веществ и контроль за возможным поступлением этих веществ составлял главную задачу, так как внешнее облучение стало представлять относительно меньшую опасность. Контроль внутреннего облучения гораздо более сложен и технически, и методически, а результаты его не, безусловно, показательны. В войсках группировки было организованно исследование степени излучения человека с помощью аппаратов СРП – 68 (сцинтилляционный разведочный прибор) и СИЧ (спектрометр излучений человека). Оценка поступления радиоактивных веществ проводилась по цезию – 134 и цезию – 137. В секторе такое исследование проводилось в центральных районных больницах. Результаты исследований заносились в журналы, которые велись в медицинских пунктах частей. Допустимой была установлена цифра в 3 мк Кюри/кг, что приравнивалось к 2 бэрам внешнего облучения. Уместно отметить, что установленный предельно допустимый уровень активности цезия не был превышен ни у кого, но проведенные мною контрольные обследования выявили разницу в показаниях приборов у одних и тех же лиц в разных лабораториях. Результаты отличались подчас на порядок. Мне оставалось непонятным, почему исследование внутреннего загрязнения радиоактивными веществами следует проводить только после дозы внешнего облучения в 8 бэр. В. Ч. Касалица, к которому я обратился за разъяснениями, пояснил: чтобы допускать к работе и не перебрать установленную дозу в 10 бэр; т.к. доза внутреннего облучения составляет 1/4 – 1/5 часть от внешнего. Но ведь нельзя исключить случаев большого внутреннего загрязнения, когда внешнее еще невелико. Нельзя исключить и снижение внутреннего излучения со временем в результате выделения радиоактивных веществ из организма человека к моменту, когда внешнее облучение достигло заданных величин. Результаты исследования внутреннего облучения фиксировались только в медицинских документах, но не в выдаваемых карточках учета доз радиоактивного облучения. Не отражались данные СИЧ и в справках о полученных дозах облучения, выдаваемых штабами частей. Хочу описать один медицинский случай. 20 сентября 1987 года, во время работы в автопарке рядовой запаса Иван Михайлович Герцог получил тяжелую черепно-мозговую травму. Окончательный диагноз, поставленный после операции, звучал так: открытый вдавленный проникающий многооскольчатый перелом лобной кости. Первую врачебную помощь оказал в части лейтенант медицинской службы Жигальцов. Он же отвез больного в Полесскую районную больницу. В это время в оперативной группе сектора из врачей остался я один (начальник медицинской службы был в командировке). Поэтому, когда была получена первоначальная информация, я понял, что должен включиться в работу. Съездил в Полесское, где у заведующего хирургическим отделением Валентина Андреевича Бирюцы выяснил состояние больного и необходимость операции. Нужен был нейрохирург. Возвратился в опергруппу, вместе с замполитом подполковником Юрием Васильевичем Федотовым мы доложили о случившемся в оперативную группу ГО СССР, в медицинскую службы. Ими была вызвана нейрохирургическая бригада Киевского военного округа, которая к ночи приехала и провела операцию. Оперировал полковник медицинской службы Виталий Ионович Старча, анестезиологом был подполковник медицинской службы Крамаренко. Операция прошла успешно. В ожидании приезда нейрохирургической бригады я отобрал на всякий случай группу докторов, у четверых из них на следующий день провели забор крови. Привожу имена всех добровольцев-доноров: Эдвардас Ионович Юозайтис, Альгис Ванцович Рачуцкас, Юрий Васильевич Лебедев, Иргилиус Казевич Кура, Игорь Георгиевич Куриный, Сергей Викторович Воронцов, Анатолий Андреевич Негодуйко, Иван Григорьевич Останчук. Я нарочно привожу имена и фамилии людей, чтобы напомнить забытое понятие – СОВЕТСКИЙ НАРОД. И никто не сможет убедить меня в том, что советского народа как общности людей не существовало. Хочу отметить работу политработников. Ими был взят верный курс – возвысить человека, рискующего своим здоровьем, выполняя правительственное задание. Политические занятия – единственный вид регулярных занятий, который был сохранён на спецсборах. Командиры, замполиты старались, чтобы смелость, решительность, хорошая работа были отмечены. Люди награждались грамотами, благодарственными письмами по месту работы; по радио звучали фамилии отличившихся – одним словом делалось все, чтобы заметить и отметить лучших. Офицеры опергруппы сектора при подведении итогов работы за неделю отмечались благодарностями начальника ОГ ГО СССР и начальника ОГ сектора. То же делалось и в частях. Не обходилось без ошибочных явлений. Проводя контрольную проверку на территории одной из частей, заглянул на стенд социалистических обязательств подразделения. И среди показателей, по которым предполагается оценивать результаты соревнования, вижу графу «Доза облучения». Может быть, борются за получение боле высокой дозы? Абсурд. Поговорил с замполитом, поставили вопрос на совещании. Пункт отменили. Свойственное людям стремление сохранить память о событиях, в которых они принимали участие, выражалось и в том, что стали выпускаться памятные значки, в частях появились самодельные удостоверения участников ЛПА на ЧАЭС. Много раз объяснял людям воздействие радиоактивных веществ и ионизирующих излучений. С одной стороны, делать это было легко, потому что интерес у людей был большой, а с другой стороны, трудно, потому что образовательная подготовка людей была разной. Большинство имело крайне смутное представление об опасности. Был заведен порядок, по которому группа вновь прибывших в часть, помимо инструктажей, проходила и беседу с радиологом части по вопросам радиационной безопасности, каждому выдавалась памятка с основными требованиями поведения в районе. Я тоже проводил такие беседы. Интерес у слушателей был неподдельный, причём круг вопросов становился шире после того, как люди приобретали опыт работы на АЭС. В основном вопросы были о допустимых дозах, о радиопротекторах, о достоверности показаний дозиметров, об отдаленных последствиях облучения, особенно о возможной импотенции, о противорадиационном эффекте алкоголя. Последнее было особенно актуально: в стране началась противоалкогольная компания, водку в окрестностях прочно заменил самогон. Начальство вынуждено было вести борьбу за трезвость, наказывало провинившихся, уничтожало обнаруженное зелье. Считалось, что настороженность к опасностям своему здоровью проявляется в большей степени в возрасте 30 – 40 лет, а именно в этом возрасте были запасники в 1987 году. В целом же можно разделить людей на две крайние группы – те, кого все страшит, что связано с аварией и тех, кого ничего не пугает. И те и другие могут одинаково ничего не понимать в существе опасности. Доза – самое популярное слово в Чернобыле. Человек с радиометрическим прибором сразу обращал на себя внимание, едва ли не каждый хотел выявить степень опасности, даже когда мало что смыслил в радиации. Во время работы на объектах не раз производил замеры в окружении людей и объяснял, рассказывал, одним словом, просвещал. Очень всех интересовало, можно ли пользоваться дарами природы – есть яблоки, ягоды, грибы и прочее. Как-то один офицер, набрав в лесу грибов, решил их засушить и отвезти домой. Обратился ко мне, можно ли их будет съесть? Пришлось объяснять, что замеры внешнего загрязнения не исключают опасности накопления нуклидов грибами и ничего не говорят об изотопном составе загрязняющих нуклидов. Нормальные показатели, выявленные в одном — двух грибах не свидетельствуют о том, что в других не накопилось нуклидов больше. Исходя из этого, лучше от употребления этих грибов отказаться. Моё объяснение его расстроило, но грибы он выбросил. Приведу один пример того, как привычные действия становятся нелепыми в условиях радиоактивного загрязнения. В результате контроля выявил, что некоторые одеяла в палатках по загрязнению радиоактивными веществами приближаются к предельно допустимым. В принципе, ничего страшного, вреда как источник внешнего облучения, они не представляют. Доложил на совещании. Командиры без совета со мной принимают решение – вытряхнуть пыль из одеял. И вот перед отбоем случайно вижу такую картину: вытряхивают пыль привычным способом. В свете фонарей хорошо видна висящая в воздухе пыль. В её составе могут быть и радиоактивные вещества, способные поступать в органы дыхания: ведь респираторов никто не надел. А это другая, возможно, большая опасность. Остановить эту процедуру было уже невозможно. Переоценил я, видимо, специальные знания командиров. Ведь должны же были они знать, что одеяла должны проходить другой вид обработки – на ЭПАС в Диброва. В 1987 году стали более серьезно относиться к оформлению документов ликвидаторов по завершению их сборов. Выпущенные правительством постановления определили большое количество льгот, обещанных ликвидаторам, поэтому штабам пришлось оформлять кучу справок, по которым следовало требовать себе ту или иную льготу. Поскольку приближалось время массовой замены военнослужащих запаса, эта работа штабов активизировалась. Офицерам оперативной группы было приказано контролировать эту работу в частях. Я работал в отдельном механизированном полку Прибалтийского военного округа и полевом прачечном отряде. Надо сказать, что не все ликвидаторы поняли, что все эти выдаваемые справки могут потребоваться и потом, через несколько лет. Приходилось объяснять им, что каждый должен убедиться в том, что ему выдали положенное. Сделали стенды с образцами документов, которые должен получить каждый при отъезде. Медицинская служба на каждого заполняла Регистрационную карту лица, подвергшегося радиационному воздействию при аварии на АЭС. Только в этом документе отмечались результаты измерения активности радионуклидов цезия. Месяц моей командировки заканчивался. Приехал мой сменщик майор медицинской службы Валентин Петрович Бизяев из Северной Группы войск (из Польши). Специалист он, судя по всему, был опытный. Я провез его по всем основным объектам, ознакомил с документами, познакомил с офицерами оперативной группы сектора и радиологами, с которыми ему предстояло работать. Думаю, что он достойно продолжил наше общее дело. Домой я возвращался на попутном автомобиле до Коростеня, оттуда железной дорогой в Киев, из Киева в Ростов-на-Дону и, наконец, в Волгоград. После двухнедельного дополнительного отпуска включился в привычную работу. Учебный год шёл к завершению, когда я получил извещение о предстоящей второй командировке в Чернобыль. В течение года я продолжал собирать газетный материал о ходе работ и об обстановке в районе вокруг Чернобыльской АЭС. Ещё больше становилось слухов о новых выбросах из саркофага, об ухудшении радиационной обстановки. Росло недоверие к любым источникам официальной информации. Как и в первый раз, меня командировали на должность радиолога особой зоны, то есть на станцию. Конечно, ехал я в Чернобыль более спокойным, чем в первый раз. Хотелось посмотреть, что сделано за год. В душе было чувство ожесточения и ненависти, бессильной злобы: неужели ничего мы не можем сделать такого, чтобы радикально улучшить обстановку. Это же прорва какая-то – тысячи людей мучаются с этим огромным гробом радиоактивных веществ! Путь мой на этот раз был без заезда в Ростов-на-Дону: Волгоград – Киев. Киев вновь поразил своей красотой и чистотой. До Чернобыля решил добраться привычным путём – на «Комете» по Киевскому водохранилищу на Зеленый мыс. Попутным автобусом прибыл в Чернобыль. В штабе Оперативной группы ГО обратил внимание на изменения: дежурный сидел за перегородкой в отдельном помещении. В штабе было тихо, безлюдно, что свидетельствовало о более спокойной размеренной деятельности группировки в сравнении с прошлым годом. Был уже поздний вечер, в медицинской службе никого не было, дежурный принял решение разместить меня на ночлег в одном из домов по улице Кирова, в котором жили офицеры ОГ ГО. Туда меня и отвезли. Утром представился начальнику штаба оперативной группы особой зоны полковнику Харису Назимовичу Айнетдинову, познакомился с главным радиологом ОГ ОЗ подполковником Александром Петровичем Макаровым, а вот с тем, кого предполагалось менять, познакомиться не смог: он в этот день уехал. С А. П. Макаровым поехали на АЭС. ОГ ОЗ размещался в знакомой мне комнате на АБК – 1. Представился начальнику ОГ ОЗ генерал – майору Джаныбеку Асанбековичу Уметалиеву. Выяснив, что я уже был в Чернобыле, он остался доволен этим фактом и поручил А. П. Макарову ввести меня в курс дела. В этот первый день мне пришлось заняться получением рабочей одежды, обуви, фотографированием, оформлением документов. То, что рассказал и показал А. П. Макаров, было мне знакомо: значительных изменений в радиационной обстановке не произошло, порядок работы оставался прежним. Во второй половине дня я узнал, что приехал подполковник медицинской службы Василий Иванович Гребенюк, преподаватель из Интернатуры медицинского состава Закавказского военного округа, который должен был быть моим непосредственным начальником. Однако после беседы его с главным радиологом оперативной группы ГО полковником медицинской службы Владимиром Ивановичем Рыжиковым, ситуация изменилась: было принято решение поменять нас с В. И. Гребенюком местами. В.И. Рыжиков предложил мне исполнять должность главного радиолога оперативной группы особой зоны, учитывая мой предшествующий опыт работы на станции. Не последнюю роль сыграло и то, что мы с В. И. Рыжиковым были однокашниками: учились на одном курсе Военно-медицинского факультета при Саратовском медицинском институте. Владимир Иванович приехал в Чернобыль с должности главного токсиколога-радиолога Сибирского военного округа. (Завершил он военную службу начальником медицинской службы Московского военного округа в звании генерал – майора). Признаться, я не рвался на предложенную должность, вовсе не хотелось кем-то руководить, но отказываться не мог: доводы В. И. Рыжикова были убедительными, да и подвести его мне не хотелось. Утром следующего дня вопрос о моем назначении был решен с начальником оперативной группы особой зоны. Теперь мне надо было вводить в должность своего подчиненного подполковника В. И. Гребенюка. Он имел большой опыт работы гигиениста, поэтому главным для меня было ознакомить его с объектами, на которых нам пришлось, потом работать. Не стоит думать, что все радиационно-опасные работы были закончены со строительством «Укрытия». Работы велись и в последующие годы. В 1988 году особого внимания потребовал развал в сторону машинного зала, крыша части машинного зала напротив 4-го энергоблока также была пробита взрывом. Первоначально её перекрыли так называемым штампнастилом. Но решение это было временным. Машзал оставался, завален обломками строительных конструкций и самого разного оборудования. Все они являлись источниками опасного ионизирующего излучения. Одна из внутренних стен машзала грозила обвалиться в любой момент из-за значительного смещения после взрыва. В 1988 году крыша в районе 7-го турбогенератора была снята, помещение очищено, строительные конструкции стен укреплены. Возвели дополнительные перегородки, что позволило снизить опасность. Подкреплялись и строительные конструкции внутри «Укрытия». Для проведения всех этих работ вновь был включен в работу один из законсервированных бетонных заводов, снова потребовалось изготавливать крупногабаритные конструкции. Войсковая группировка была значительно уменьшена, составляла из двух секторов Белорусского и Киевского военных округов, поделивших третий сектор. Общая её численность составляла около 10 тысяч человек. К работам на «Укрытии» привлекались лишь некоторые войсковые части Ленинградского, Киевского и Приволжского военных округов. Другим частям и подразделениям также находилась работа на объектах ЧАЭС. Допустимая доза облучения на срок пребывания в районе была снижена до 5 бэр. Внешняя картина территории вокруг станции значительно изменилась: ничего не осталось от известного Рыжего леса, вся территория вокруг станции осталась без растительности, почти все строения стройбазы, располагавшиеся от «Укрытия» в сторону Припяти, были убраны. Площадь около АЭС со стороны реакторных помещений 2-й очереди покрыты толстым слоем бетона так, что подъездные железнодорожные пути проходили ниже вновь созданной бетонной поверхности. Были созданы новые ограждения вокруг «Укрытия», объездная дорога вокруг АЭС была заасфальтирована и расширена. Подъёмные краны были перемещены на сторону машинного зала. На территории третьей очереди велись работы по консервации 5-го и 6-го энергоблоков: недостроенный корпус покрывали металлическими листами. Распорядок дня оперативной группы ОЗ был в течение всей командировки постоянным. Поднимались около 6 часов утра. На завтрак в столовую в Чернобыль нас везли к 7 часам. Въезд на станцию в 7.15. В дороге около 15 минут. В 7.30 уже на АБК – 1. Утреннее совещание до 8.00. Дальше начиналась работа. Основное, чем занимались радиологи утром – визирование нарядов на работу, затем уже, как правило, шли на рабочие места. Обед был с 12.30. до 13.30. на АБК – 1 (когда был ремонт этой столовой, кормили и на АБК – 2 и в столовой № 19 на территории 3-й очереди АЭС). После обеда – контроль на рабочих местах второй смены, обобщение материалов, собранных за день, подготовка докладов на совещании. Совещание с 16.00. до 17.00. Уезжали в Чернобыль обычно не позже 18.00. Ужин в 19.00. Если никаких срочных дел не было, после ужина уже можно было отдохнуть: молодёжь ходила в кино, а мы с Василием Дмитриевичем возвращались в дом смотреть телевизор. Выходных дней не было. Правда, я поставил вопрос о выходных днях по графику перед командованием на партсобрании в присутствии представителя оперативной группы ГО. И к моему удивлению, было принято решение давать выходные дни офицерам по мере возможности в индивидуальном порядке по разработанному графику. Удавалось заглянуть в находящуюся на том же этаже АБК – 1 библиотеку. Там черпал информацию из некоторых ведомственных журналов, нашел несколько доступных моему пониманию книг по атомной энергетике, следил за событиями в стране: тогда шла XIX партийная конференция. Еженедельно в ОГ ОЗ собиралось совещание с командирами частей. Подводились итоги работы за неделю генералом Д. А. Уметалиевым. Ставились задачи на следующую неделю, решались организационные вопросы. Офицеры оперативной группы ОЗ командировались в Чернобыль на 2 месяца, а радиологи на 1 месяц. Но во второй половине июля поступила телеграмма с известием о том, что в дальнейшем и радиологам срок командировки будет 2 месяца. Когда я получил эту информацию, немного расстроился: надо было сообщить об этом Василию Дмитриевичу. Не выбьет ли это сообщение его из рабочего настроя? Но он воспринял продление нашей командировки довольно спокойно. (Кстати, в конце июля приехал один из наших сменщиков, «потолкался» в Чернобыле сутки и уехал домой). В середине июля состав ОГ ОЗ несколько сменился, собственно, все время вместо уезжающих офицеров, у которых заканчивался срок командировки, приезжали другие. Всего в ОГ ОЗ нас было 19 по штату, кроме того почти столько же прикомандированных. Оперативная группа жила в нескольких одноэтажных домах по улице Кирова, недалеко от въезда на дорогу, ведущую на станцию. Дома стояли в окружении небольших садов. Яблоки, груши, вишни. Все лето падали яблоки, к моему отъезду осталось на дереве, стоящем напротив дома, 3-4 штуки.  Фото 1988 г. Оперативная группа особой зоны на фоне сосны в бывшем рыжем лесу. В квартире из трех комнат нас жило пять человек, среди которых Василий Дмитриевич Гребенюк, начальник химической службы майор Михаил Александрович Дедюлин, подполковник Владимир Владимирович Сергеев, капитан Юрий Валентинович Кочергин. Особенно дружеские отношения сложились у нас радиологов с начальником химической службы. М. А. Дедюлин был хорошо подготовлен теоретически, у нас было много общего во взглядах, к тому же наши служебные обязанности пересекались. Генерал на совещаниях часто поднимал меня и его по разным вопросам. Как правило, мы с этими вопросами справлялись. Меня заинтересовал вопрос о взаимодействии наших двух служб в вопросах радиационной безопасности. Надо сказать, что теоретически этот вопрос на военное время был отработан в документах и прошел проверку на учениях, но ликвидация последствий катастрофы на ЧАЭС давала возможность отработать взаимодействие на практике, уточнить некоторые моменты, накопить опыт. Должен сказать, что не всегда вопросы, задаваемые генералом, были по адресу: за дела, в которых должен быть более сведущ я, спрашивали с начальника химической службы и наоборот. Мы поняли, что должны владеть информацией по всем вопросам, обмениваться добытыми сведениями регулярно, а не от случая к случаю. Не могу не сказать несколько слов о начальнике оперативной группы ОЗ генерале Джаныбеке Асанбековиче Уметалиеве. Может быть, я преувеличиваю, но мне кажется, он был всеобщим любимцем. В тот год ему было всего 45 лет, генералом он стал совсем недавно. Прибыл он в Чернобыль с должности начальника штаба Гражданской обороны Киргизской ССР. Это была его вторая командировка в Чернобыль, он побывал здесь и в 1986 году. Признаюсь, до него я таких генералов не встречал: он очень хорошо аккумулировал полученные им разнообразные сведения о чернобыльской катастрофе и ее последствиях, контактируя с различными специалистами, что позволяло ему принимать толковые решения. Он часто рассказывал нам, что был здесь раньше, какие проблемы были решены. Я считаю, что всем нам повезло в том, что он нами руководил, не только потому, что работу ОГ ОЗ он организовал блестяще, но и потому, что стремился, чтобы каждый узнал о катастрофе как можно больше, совершенствовал свои специальные знания, накапливал необходимый служебный опыт. Во время ежедневных совещаний он всегда находил возможность привлечь кого-либо из офицеров для доклада по своей работе. Мне, например, довелось выступать перед офицерами ОГ ОЗ о динамике радиационной безопасности на рабочих местах, перед командирами частей по методике расчета доз облучения личного состава и по организации мероприятий радиационной безопасности при выполнении радиационно опасных работ на объектах ЧАЭС. Бывало, он испытывал на нас свои воспитательные приёмы; бывал и резок, но в отношении тех, кто пытался сделать что-либо не на должном уровне. Он всячески стремился поддержать авторитет ОГ ОЗ, и это ему удавалось. 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
