Name: Воспоминания Угольникова Н.А. Часть 1
Start: 2026-09-02
Location: Воспоминания Угольникова Н.А. Часть 1

00:18

Воспоминания Угольникова Н.А. Часть 1

Угольников Николай Александрович — с 14 апреля по 14 июня 1988 года принимал участие в работах по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС в должности специалиста оперативной группы особой зоны (ОГОЗ) ГО СССР

Если о событиях первых дней и месяцев 1986 года сказано много, то о делах ликвидаторов 1988 – 1990 годов почти ничего не известно. Поэтому я, будучи очевидцем именно этих дел и событий, хочу рассказать о них.

К апрелю 1988 года более половины моих сослуживцев уже побывали в гуще чернобыльских дел, а капитан II ранга В. А. Пинеккер побывал там дважды: в конце апреля 1986 года и в 1987 году.

14 апреля 1988 года дошла очередь и до меня, в то время – начальника штаба гражданской обороны Мотовилихинского района города Перми. В течение суток я должен был оформить командировку, пройти медицинскую комиссию и убыть в Киев в штаб гражданской обороны Украинской ССР.

Прибыл я туда самолетом 15 апреля рано утром. После многочасового ожидания микроавтобуса из Чернобыля, нас, меня и еще двух офицеров, наконец, повезли в зону. Впоследствии оказалось, что оба моих попутчика станут не только соседями по жилью, но и сослуживцами на двухмесячный срок.

Перед въездом в зону, на контрольно-пропускном пункте возле города Иванкова, тщательно проверили наши документы и личные вещи. По прибытии в г. Чернобыль мы, как положено, представились руководству оперативной группы ГО СССР.

Моих попутчиков сразу же отправили по назначению, а мне велено было подождать. Дело в том, что согласно командировочному предписанию я должен был проходить службу в оперативной группе ГО СССР в должности оперативного дежурного, но мое «место» оказалось занято прибывшим ранее офицером из Москвы. Свое новое назначение я ждал около трех суток. По рекомендации начальника штаба ОГ ГО СССР я знакомился с людьми, делами и документами оперативного отдела группы, успел неплохо изучить достопримечательности Чернобыля.

Наконец, когда был решен вопрос о передаче так называемой «буферной зоны» АЭС от оперативной группы ГО СССР, руководящей основными работами в этой зоне, оперативной группе особой зоны (ОГОЗ), меня назначили направленцем в эту «буферную зону».

18 апреля в сопровождении офицера оперативного отдела я был направлен в распоряжение начальника оперативной группы особой зоны. В то время этой группой руководил или командовал, как говорят военные, полковник Гурлев из Ленинградской области.

Служебное помещение группы находилось непосредственно на станции, в административно-бытовом корпусе № 3 (АБК-3).

Оперативная группа особой зоны была создана для оперативного руководства работами внутри «Укрытия»[1], дезактивационными работами в помещениях 3‑го блока станции и на особо опасных участках в непосредственной близости от АЭС (ОРУ-750 [2], крыши 3‑го, 2‑го и 1‑го блоков и примыкающих к ним сооружений, могильников и др.).

Состояла группа только из офицеров и прапорщиков, как действительной службы, так и запаса. Личный состав ОГОЗ носил на нагрудном кармане отличительный знак – специальную ламинированную нашивку с аббревиатурой «ОГОЗ» и изображением красной звездочки после первых двух букв.

Каждый военнослужащий был экипирован индивидуальным дозиметром (не прямопоказывающим) и дозиметром-накопителем. С индивидуального дозиметра показания снимались ежедневно, а накопители сдавались в конце командировки, и их показания не были известны их обладателям.

Для защиты органов дыхания в помещении группы имелся большой, неснижаемый запас респираторов типа «лепесток»[3], которые приходилось менять порой 3 – 4 раза в день.

Если в тот период сотрудники ЧАЭС работали в вахтовом режиме, то есть 15 дней работали и 15 дней отдыхали, а воинские подразделения, работавшие на участках, менялись в течение дня 2 – 3 раза (в зависимости от уровня радиации на участках), то военнослужащие группы находились в пределах станции с 9 до 18 часов ежедневно и без выходных дней в течение всей двухмесячной командировки.

Каждое утро до выхода на участки работ все военнослужащие группы проходили медицинский осмотр, принимали медицинские препараты. После смены каждый проходил через санпропускник, где производилась помывка и смена нательного белья. Белье каждый день выдавалось новое и соответствующего размера. После санпропускника снова производился медосмотр, прием медпрепаратов и снимались показания дозиметров на специальной установке.

Рабочее помещение группы трижды в день подвергалось влажной уборке с использованием порошка СФ-2У.

Стоит отметить то обстоятельство, что к тому времени нашим правительством было официально заявлено о завершении всех дезактивационных работ, поэтому во время многочисленных визитов иностранных делегаций в зону военнослужащим было запрещено появляться им на глаза. Из этих же соображений приказом министра обороны СССР была снижена допустимая доза облучения с 15 до 5 БЭР [4], при том, что объекты работ имели тот же радиоактивный фон, что и прежде, а сроки пребывания в зоне сокращены не были. В соответствии с приказом МО СССР более 5 БЭР писать не полагалось.

Учет доз радиоактивного облучения военнослужащих нашей группы был достаточно прост. Допустимую приказом министра обороны дозу в 5 БЭР делили на количество дней командировки, то есть на 60 дней, и в ведомостях учета проставляли эту «расчетную» дозу с небольшими отклонениями в ту или другую сторону независимо от реально полученной дозы. Нарушать установленный порядок исчисления полученных доз не позволено было никому.

Безусловно, радиационный контроль на станции осуществлялся постоянно. Ежедневно начальник радиационной безопасности станции обходил территорию с нашим войсковым дозиметрическим прибором ДП-5В, самым эффективным и простым по тем временам. Другой, более совершенной и удобной в работе дозиметрической техники просто не было.

Правда, на входе в административно-бытовой корпус станции была установлена аппаратура японского производства, так называемый «японец». Эта установка представляла собой проходную кабину, оборудованную автоматическим турникетом. Становишься в эту кабину в определенном порядке и позе (руки и ноги устанавливаются на специальные датчики) и, если на тебе нет радиоактивной «грязи», как называют на станции радиоактивную загрязненность, то турникет открывается. Если эта самая «грязь» есть, то на табло высвечивается силуэт человека и стрелкой указывается на загрязненное место. Чаще всего это оказывалась обувь. В этом случае приходилось возвращаться к парадному крыльцу, где находилась ванна с марганцовым раствором и щеткой на длинной ручке для обработки обуви. Если же эта процедура не помогала, то контролер на проходной выдавал соответствующую справку на замену обуви или одежды.

При входе в столовую 3-го блока все снова подвергались радиационному контролю прибором, применяемым на атомных подводных лодках, КРБ-2, кажется. При срабатывании этого прибора вход в столовую был воспрещен и приходилось менять верхнюю одежду и обувь на чистые (у сослуживцев), чтобы пообедать. Поначалу все это казалось необычным, особенно для новичков, но со временем все входило в нормальное русло бытия, научившись, если надо, обманывать и «японца», и стража столовских дверей.

Итак, я на зоне. В считанные часы мне оформили постоянный пропуск с красной надписью «всюду», по которому я мог беспрепятственно передвигаться в пределах всей станции и 30‑километровой зоны. Начальник штаба ОГОЗ (к сожалению, не помню его фамилии, единственно знаю, что он был из Якутии) ознакомил меня с участками работ, которые мне предстояло контролировать. Участков этих оказалось немало, да вдобавок к этому находились они на немалых расстояниях друг от друга, правда, в пределах 30‑километровой зоны.

Меня приятно удивили слова начальника штаба о том, что от меня не требуется составления каких‑то планов работ, документов, ведения отчетности. Единственное условие было поставлено – контроль за радиационной безопасностью производимых работ и владение обстановкой на участках, а именно: сколько людей и техники работает на объектах, какой объем работ выполнен за смену и как решаются трудности при выполнении этих работ.

Вся моя «бухгалтерия» умещалась в карманном блокноте, изготовленном из половины разрезанной пополам 96‑листовой общей тетради. Этого блокнота мне хватило на два долгих месяца работы в зоне без выходных и праздничных дней.

Первым из участков работ, подведомственным мне, был снос или, как его именовали в планах, локализация зданий, расположенных в непосредственной близости к станции, так как их строительные конструкции, особенно крыши, создавали сверхнормативный радиационный фон местности. Ликвидации (локализации) подлежали вспомогательные производственные здания (механические и деревообрабатывающие цеха, склады и т. д.). Технология локализации была довольно проста, но трудоемка. Поначалу в зданиях вырезалось газорезчиками все оборудование: станки, кран-балки, отопительные и другие системы, металлические опоры. Затем вырезанное оборудование тягачами вытаскивалось за пределы здания, грузилось на автомобили и отправлялось на захоронение в могильник. После этого самоходная артиллерийская установка (САУ) с обрезанным и заваренным пушечным стволом разрушала строительные конструкции здания, а затем «утюжила» их до образования более или менее ровной площадки. Затем автосамосвалами и скреперами завозился чистый песок, которым засыпали останки здания. Толщина слоя песка зависела от степени зараженности здания. Слой считался достаточным, если на его поверхности уровень радиации не превышал 40 миллирентген в час.

Однажды при обрушении одного из зданий самоходку, в которой находилось два человека, завалило обломками так, что ее не было видно. Иначе говоря, она была погребена под завалом. Я, естественно, набросился на руководителя работ с вопросами, как это могло произойти и что нужно немедленно спасать людей. На что руководитель работ спокойно ответил: «Ничего страшного, сейчас выберутся». И действительно, груда обломков зашевелилась и «САУшка» благополучно вышла из‑под завала.

Последним зданием, подлежащим локализации, был склад, расположенный примерно в 800 метрах от «саркофага». Здание небольшое, кирпичное. Думал, что с его локализацией больших проблем не будет. Но когда мы с руководителем работ вскрыли ворота этого здания, то обнаружили, что оно, что называется, «под завязку» заполнено импортным оборудованием в заводской упаковке, предназначенным, как потом выяснилось, для монтажа на вновь строящихся 5‑м и 6‑м блоках станции. Стоимость этого оборудования была огромной. Я доложил об этом начальнику ОГОЗ (в то время уже генералу Д. Уметалиеву). Он ответил, что нужно найти хозяина этого оборудования и уточнить дальнейшую его судьбу. Начались поиски хозяина.

Вновь назначенный к тому времени начальник АЭС ничего вразумительного мне ответить не смог, так как оборудование заказывали строители, которые на тот момент были уже расформированы. Пришлось ехать в город Припять, где находилось руководство производственного объединения «Комбинат»[5], на которое было возложено планирование и производство всех работ по ликвидации последствий аварии. Там я тоже не получил указаний, как поступить с этим оборудованием. Пришлось решать проблему самостоятельно.

Разыскал в одной из близлежащих воинских частей автомобильный погрузчик. Далее в течение двух дней вывезли из помещения все оборудование, складировали его на открытой бетонированной площадке, оказавшейся неподалеку, и накрыли толстой полиэтиленовой пленкой. Еще через два дня здания не стало, а оборудование так и осталось лежать под пленкой.

На расстоянии двух километров от станции находится деревня Копачи. Население ее было эвакуировано сразу же после аварии. Так вот неподалеку от этой деревни, на берегу водоема, летом 1986 года, видимо, в спешке был организован несанкционированный могильник, а скорее всего, огромная свалка различного мусора, засыпанная грунтом. Место было выбрано настолько неудачно, что по требованию МАГАТЭ [6] пришлось вывозить этот мусор в санкционированный, то есть узаконенный могильник, который находился на расстоянии более 20 километров от этого места.

Об объеме этой работы можно судить по количеству техники, ежедневно выделяемой войсками для этой цели. Ежедневно в карьере на погрузке работали 3 экскаватора, 2 бульдозера и от 50 до 70 большегрузных самосвалов. Ежедневно вывозилось около 1000 кубических метров этого «грязного» барахла. «Грязного» – в смысле радиоактивного, так как там были и пожарные рукава, которыми тушили пожар 26 апреля, и спецодежда, и строительный мусор, и многое-многое другое.

Однажды, проезжая мимо деревни Копачи, увидел, что все самосвалы, работавшие на перевозке хлама, выстроились вдоль дороги. Прибыв в карьер, оказалось, что и экскаваторы, и бульдозеры отъехали от места погрузки на почтительное расстояние. Подошедший ко мне дозиметрист, постоянно дежуривший на этом участке, объяснил, что обнаружился какой‑то полиэтиленовый мешок неизвестно с чем, который показывает сильное радиоактивное заражение. Мы вместе с ним, включив дозиметрический прибор (ДП-5В), стали приближаться к мешку. Верхняя шкала прибора оказалась недостаточной (от 5 до 5000 миллирентген в час), на нижней шкале стрелка замерла на отметке 121 рентген в час.

Поскольку телефонной связи карьера со станцией не было, я, дав указания ничего не предпринимать, поехал на станцию доложить обстановку. Начальник радиационной безопасности тут же распорядился выделить спецтранспорт для транспортировки этой «находки». Спецтранспорт – это автомобиль КРАЗ с освинцованной кабиной, два легковых автомобиля с мигалками и сиренами и санитарный УАЗик.

Когда спецтранспорт прибыл в карьер, встал вопрос, как погрузить этот мешок в кузов КРАЗа. Пришлось обратиться к экскаваторщикам, а это были прибалтийцы, то есть военнослужащие из батальона, сформированного в Прибалтике. Вызвался один из них добровольно.

Мне много раз приходилось наблюдать работу экскаваторов на учениях гражданской обороны, но такого виртуоза-экскаваторщика я видел впервые. Он на предельной скорости, на ходу разворачивая и готовя кран, приблизился к мешку, моментально захватил его, погрузил в кузов КРАЗа и на той же скорости отъехал от него. Вся процедура заняла каких‑то 15 – 20 секунд.

Естественно, я узнал фамилию экскаваторщика и на очередном совещании командиров частей попросил командира этого батальона поощрить его за смелость и мастерство.

Недели через две снова вдоль дороги выстроилась вереница самосвалов. Прибыв в карьер, увидел, что на верхней кромке разреза, на высоте 6 – 7 метров зависла огромная железобетонная труба весом не в одну тонну. Она, естественно, представляла угрозу работавшим в карьере людям и механизмам. Руководитель работ на этом участке сказал, что уже сообщил об этом в инженерный отдел оперативной группы ГО СССР. Вскоре оттуда прибыла группа старших офицеров во главе с начальником отдела. Посмотрели, посовещались и приняли решение прекратить работу, пока они не найдут автокран большой грузоподъемности и с большим вылетом стрелы. Таких кранов на вооружении инженерных войск не было, поэтому решили поискать такой кран у гражданских строителей в Киеве.

С тем и уехали. Не знаю, сколько времени длился бы этот непредвиденный простой, если бы я из любопытства не обошел карьер сзади и не обнаружил наверху следы бульдозера. Спустившись вниз, я побеседовал с бульдозеристом, показал ему, где и как можно подняться на бульдозере наверх и попытаться столкнуть эту трубу. Бульдозерист сказал не то в шутку, не то всерьез, что, если я буду идти рядом с ножом его бульдозера, то он попробует столкнуть эту трубу с кромки обрыва. Благо она держалась еле‑еле, и достаточно было небольшого толчка, чтобы она рухнула вниз. Так и сделали. Столкнули благополучно злосчастную трубу, и работа в карьере вновь пошла полным ходом. К концу рабочего дня в карьер вновь прибыли офицеры из инженерного отдела и были приятно удивлены увиденным.

В цехе дезактивации АЭС я осуществлял контроль как за технологией процесса обработки, очистки и отмывки различных металлоизделий, так и за радиационной безопасностью. Процесс дезактивации включал в себя обработку деталей пароэжекторными установками и далее выдержку в огромных ваннах с дезактивирующим раствором. Пароэжекторный метод обработки представляет собой обдувку деталей парами водного раствора дезактивирующего порошка СФ-2У из шлангов под большим давлением, после чего детали помещались в ванны на несколько часов. После этого детали просушивались, измерялась радиоактивность и при соответствии требуемым нормам отправлялись потребителю. Это были детали, которые требовались для эксплуатации продолжавших работать в то время энергоблоков.

Однажды радиолог-дозиметрист нашей группы попросил меня проверить вместе с ним условия работы и радиационную карту, которая ежедневно составлялась на всех участках работ. Когда мы подходили к цеху с обратной стороны, то есть со стороны задворок, где было множество различных ящиков, бочек, агрегатов и т. д., он включил ДП-5В, установленный на верхнюю шкалу, миллирентгеновую. Стрелка показала уровень радиации намного выше обычного, а именно где‑то порядка 400 миллирентген (в 10 раз превышающий обычный фон). Начали искать, как говорят, «методом тыка» источник радиации. Подозрение сразу же пало на какую‑то деталь, обернутую в толстую полиэтиленовую пленку. Размеры этой детали были внушительными, около 1 метра высоты и около 90 см в диаметре. Цилиндрической формы. Было странно, что при обследовании этой детали по окружности показания прибора резко менялись. Сняв пленку, мы увидели, что деталь изготовлена из цельной отливки нержавеющей стали.

На боковых поверхностях и на торцевой стороне этой детали было множество различных выемок, пазов с какими‑то небольшими встроенными детальками и отверстиями различной конфигурации. Осмотрев внимательно деталь с помощью прибора, мы, наконец, нашли источник радиации. Им оказалась небольшая, размером со спичечную головку, крошка тепловыделяющего элемента (ТВЭЛ), прикипевшая в одном из пазов детали: эта крошка коричневого цвета «выдала» нам радиоактивность в 5,3 рентгена в час. Чтобы отделить ее от поверхности детали, пришлось использовать подручный инструмент, а именно, деревянную щепку. Крошку сковырнули, и она упала в щебеночное покрытие земли. Пришлось осторожно разгрести щебень и отыскать в нем нашу находку. Неподалеку от этого места очень кстати оказалась трехлитровая стеклянная банка с остатками белой краски и еще не совсем засохшей кистью. Приклеив к кисти кроху, поместили ее в банку, которую отнесли подальше от задних ворот цеха, к мусорным ящикам. Поставив ограждающий знак «Заражено», мы пошли к начальнику цеха дезактивации.

Начальник цеха, работник станции, выслушав нас, бросился нас обнимать и благодарить, даже о премии обещал похлопотать. Дело в том, что этой деталью оказался так называемый «затворный клапан главного циркуляционного насоса системы охлаждения реактора», и начальнику цеха была дана команда произвести дезактивацию этого клапана для последующего его использования. Со слов начальника цеха мы узнали, что он трижды проводил его дезактивацию, но все было безрезультатно, и уже подготовил этот клапан к отправке в могильник. Стоила эта деталь, с его слов, около 1,5 миллиона советских рублей, так как именно за эту сумму деталь была изготовлена в ГДР.

Опять пришлось вызывать спецтранспорт, того же «кокошу», как в шутку называли освинцованный КРАЗ, с сопровождающими его автомобилями. Необычно было видеть, как на многотонном автомобиле с сопровождением увозили всего лишь трехлитровую стеклянную банку. Но правила есть правила. В таких делах исключения или упрощения не допускались.