Name: Воспоминания Угольникова Н.А. Часть 2
Start: 2026-09-02
Location: Воспоминания Угольникова Н.А. Часть 2

00:25

Воспоминания Угольникова Н.А. Часть 2

По прибытии на станции радиолог-дозиметрист рапортом доложил начальнику ОГОЗ о происшедшем, видимо, рассчитывая на поощрение, но ни премии, ни особого поощрения за эту историю мы так и не дождались, хотя сэкономили для станции около 1,5 миллиона рублей.

Недалеко от станции, где‑то метрах в 100 – 150 от ее забора, находилась так называемая металлобаза – это около десятка открытых забетонированных площадок внушительных размеров, на которых хранились разного рода металлические изделия. Хранилось там и различное оборудование в заводской упаковке, и металлопрокат в большом количестве, и трубы различного диаметра и длины. Зная о том, какую ценность представляло это добро, каким дефицитом были эти металлоизделия, нам было очень жаль отправлять их в могильник.

Каждый день в промежутке времени с 9 до 12 часов в одну смену на базе работал автокран, грузивший металл на большегрузные автомобили-полуприцепы, почему‑то называемые «шаландами», которые, в свою очередь, делая всего один рейс, отвозили этот металл на захоронение.

Уровень радиации на металлобазе в разных точках был разным. В некоторых точках он достигал от 0,5 до 3 рентген в час, а буквально в нескольких метрах от этих точек он был обычным, в пределах 40 миллирентген в час. Поэтому‑то и работали на этом участке всего 1 – 2 часа. Мой водитель обычно боялся близко приближаться к базе, останавливая машину на расстоянии около сотни метров, и просил меня пройтись немного пешком. Я в шутку, конечно, посоветовал ему для защиты своего «причинного места» подложить под сиденье свинцовый лист. На следующее утро он действительно похвалился передо мной своей «защитой».

Однажды, проезжая мимо уже освобожденных площадок базы, я увидел, что на одной из них несколько человек в белых станционных одеждах что‑то делают. Подойдя ближе, я увидел, что они чистят и отмывают какие‑то небольшие механизмы на колесиках. Оказалось, что это те самые роботы, которые в апреле-мае 1986 года работали на крышах АЭС, сбрасывая с них радиоактивные обломки. Эти роботы, как мне объяснили работники станции, понадобились вновь для проникновения в сильно зараженный кабельный канал, проходящий между 3‑м и 4‑м энергоблоками.

В своем повествовании я не раз упоминал и, наверное, еще упомяну о могильниках станции. Официальных, или санкционированных, их два. Один для хранения радиоактивных отходов с уровнем радиации свыше 5 рентген в час, находящийся километрах в двух от станции, другой для захоронения всевозможной радиоактивной «грязи». Сюда свозилось все, что имело радиоактивность свыше установленных норм, начиная с демонтированного оборудования производственных зданий станции и кончая товарными запасами продовольственных и промтоварных баз города Припяти, включая и домашнюю утварь эвакуированных домов.

Устройство этих двух могильников значительно отличалось друг от друга. Если могильник свыше 5 рентген представлял собой бетонированные бункеры, закрытые массивными крышками, то об устройстве второго могильника расскажу поподробнее. Он представляет собой два ряда так называемых «могил», обустроенных в специально выбранном, благополучном в гидрогеологическом плане месте на удалении от станции, примерно в 18 километрах в направлении населенного пункта Толстый Лес.

Каждая из двадцати могил, спланированных на участке, представляет собой котлован размером 120х60х6 метров, днище и откосы которого выстланы утрамбованной глиной, то есть выполнен так называемый гидрозамок. Толщина этого слоя глины, привозимой за два десятка километров, составляла около полуметра.

В этот котлован свозились все отходы дезактивационных работ. Каждый слой радиоактивного материала толщиной от полутора до двух метров тщательно укатывался, то есть трамбовался, после чего снова накрывался глиной. Получался своеобразный «слоеный пирог». Сверху все закрывалось толстым слоем чистого песка и ограждалось специальными табличками.

Для обеспечения процесса захоронения использовалась специальная техника войск: ИМР (инженерные машины разграждения) и известные нам САУ с обрезанным и заваренным стволом.

К моему приезду было уже закрыто 11 могил, 12‑я была закрыта при мне, 13‑я была заполнена наполовину, а для 14‑й расчищалась площадка. Военнослужащие, призванные из запаса, спиливали порыжевшие молодые сосны и вручную оттаскивали их в специально отведенное место, расположенное на удалении около сотни метров от будущей «могилы». Увидев эту «технологию», я подозвал к себе руководителя работ, сравнительно молодого старшего лейтенанта, и предложил ему использовать автомобиль «Урал», привезший эту команду и ожидавший окончания работы.

Идея заключалась в том, чтобы валить деревья не как попало, как это делалось ранее, а валить комлями в сторону транспортировки. После чего тут же на месте формировать из них небольшие штабеля, а далее охватывать эти штабеля тросом, который имелся на автомобиле, и тащить эти штабеля автомобилем в отведенное место. Старший лейтенант удивился, как они сами не додумались до этого и как просто и легко пошла работа. По всему было видно, что из этой группы никто и никогда не имел дела с лесоповалом.

Где‑то километрах в пяти от этого могильника находилось «кладбище» техники, отработавшей на ликвидации последствий аварии. Это были длинные аккуратные ряды автобусов, вывозивших население из 30‑километровой зоны, самосвалов, подвозивших строительные материалы для строительства «саркофага», автобетономешалок, бульдозеров и другой техники. С части машин уже были сняты дефицитные запчасти, а часть техники находилась даже в рабочем состоянии. Эта техника прямо на месте разрезалась на части, грузилась на полуприцепы – «шаланды» и отвозилась на вышеупомянутый могильник.

Поначалу меня удивило, что объем этой работы в отчетных докладах и документах измерялся в кубических метрах, а не в тоннах или единицах техники. Но оказалось, что измерение объема работы производится в момент захоронения, то есть определяется, какой объем могилы занимает свозимая с этого «кладбища» техника.

Недалеко от этого «кладбища» техники, на расстоянии прямой видимости, находилась какая‑то старая деревня. Так вот у некоторых домов жители обрабатывали свои огороды. На мой вопрос к руководителю работ на этом участке, знают ли люди, какому они подвергаются риску от такого соседства, тот ответил, что они предупреждены и прекрасно все понимают. Живут там, в основном, старики и старухи, которые считают, что не все ли равно от чего помирать лет через 5 или 10: от старости или от накопившейся за эти годы радиации.

Еще об одном объекте хотелось бы рассказать. Справа от дороги, ведущей из Чернобыля в Припять, перед железнодорожным путепроводом где‑то в 1,5 – 2 километрах от станции находился бывший пионерский лагерь, а чуть дальше – большой садовый кооператив. Руководством ПО «Комбинат» было принято решение произвести локализацию этого кооператива, но технология работ здесь была немного другая. Бульдозерами рылись котлованы или рвы соответствующей протяженности и параллельно друг другу. Далее этими же бульдозерами садовые домики со всем скарбом и верхним слоем земли сталкивались в эти котлованы, укатывались и как обычно засыпались чистым песком. Получались такие своеобразные «могилы» в виде увалов до 100 метров длиной.

Однажды, приехав в очередной раз на этот участок, я обратил внимание на какое‑то ярко-красное пятно на поверхности земли. Это оказалась грядка садовой клубники, сплошь усыпанная крупной и на вид очень сочной и спелой ягодой. У себя на Урале мне видеть такую не приходилось. Тут же, подобрав полиэтиленовый пакет, я набрал около килограмма отборных ягод и привез на станцию, в расположение нашей оперативной группы. Сказав в шутку: «Ребята, угощайтесь!», я положил пакет с клубникой на стол. Все, кто в это время был в помещении, окружили стол с вопросами, где я взял эти ягоды: если у работников НИИ [7], которых в то время было великое множество, и они в экспериментальных целях выращивали в условиях радиоактивного заражения экологически чистые виды сельскохозяйственной продукции, и некоторые ее виды (огурцы, помидоры, зеленый лук и др.) иногда подавались к нашему столу, то это одно дело, а если неизвестно где, то это совсем другое. Естественно, я ответил, что это именно другое. Наш радиолог-дозиметрист тут же забрал этот пакет для проведения анализа на декадно-счетной установке, и на следующий день выяснилось, что зараженность этого красивого и свежего продукта оказалась в 40 раз выше допустимой. Для чего я это сделал? Отнюдь не для того, чтобы зло пошутить. Просто хотелось напомнить сослуживцам о том, что началось лето, и дома их ждут лакомства, по которым изрядно соскучились за время командировки.

Пылеподавление – этот термин и работа, что стоит за ним, с началом лета 1988 года приобрели особое значение, как для руководства станции, так и для военного командования. Дело в том, что к этому времени территория вокруг станции представляла собой своеобразную холмистую пустыню, и ветры, довольно сильно дующие в весенне-летний период, почти сводили на нет усилия по дезактивации как территорий, так и сооружений станции, принося радиоактивную пыль. Пыль поднимали и колонны автомобилей, подвозящие людей к объектам работ. Происходило повторное радиоактивное загрязнение.

Такой важный для станции объект, как открытое распределительное устройство (ОРУ-750), подвергался загрязнению, таким образом, трижды.

Расположенное на нескольких гектарах территории ОРУ-750 представляет собой густую сеть металлических опор, трансформаторов, кабелей и высоковольтных проводов. Использование техники на дезактивационных работах там невозможно, поскольку три работающих энергоблока постоянно питали устройство высоким напряжением. Поэтому люди вручную, лопатами, с соблюдением мер особой предосторожности снимали на территории ОРУ верхний загрязненный слой почвы и засыпали чистым песком.

Именно с целью предотвращения повторного радиоактивного загрязнения дезактивированных участков территории и сооружений АЭС производилось пылеподавление. Процесс пылеподавления включал в себя не только постоянное смачивание дорог, но и закрепление грунтовых поверхностей территории вокруг АЭС. Ежедневно на территории «буферной зоны АЭС» работало 70 – 80 автомобильных разливочных станций (АРС) и поливомоечных машин, которые, ввиду сложившейся обстановки, были откомандированы в «буферную зону» из всех воинских частей, работающих не только в 30‑километровой зоне, но и за ее пределами.

С целью предотвращения миграции песка, которым была покрыта почти вся прилегающая к станции территория, учеными был разработан достаточно эффективный способ борьбы с этим явлением, а именно: вся территория вокруг АЭС поливалась так называемой «бурдой» – вязкой жидкостью темно-коричневого цвета при помощи мощных автоцистерн на базе 30‑тонных «Белазов» с установленными на них гидропушками. В результате полива этой «бурдой» на песчаной поверхности образовывалась корка, которая не позволяла песку мигрировать.

Через некоторое время после полива «бурдой» территория вокруг станции была засеяна обычной рожью. Именно этот злак, по мнению ученых, активно вытягивал из почвы радионуклиды и нейтрализовал ее. Необычен, я бы сказал, примитивен был сам процесс посева ржи. Около сотни молодых солдат из специально присланной для этой цели воинской части, вооружившись обычными цинковыми ведрами, наполненными рожью, шли цепью по песчаным холмам и вручную разбрасывали посевной материал на обработанную «бурдой» поверхность. В течение двух дней «посевная» кампания была завершена и воинская часть убыла из 30‑километровой зоны.

Для поливки дорог (2 – 3 раза в сутки каждую дорогу и автомагистраль) воду брали из реки Припять в районе дамбы, воздвигнутой при изоляции рукава реки, на котором находились и пассажирский причал города Припяти, и грузовой причал АЭС. Этот рукав был отсечен от реки двумя дамбами, то есть выше пассажирского причала и ниже грузового причала. Получился большой изолированный водоем. Абсолютно чистая, спокойная вода в этом водоеме позволяла увидеть стаи крупных рыб, которых ловили ради спортивного интереса так называемые «помпари» – военнослужащие, производившие заправку водой АРСов и поливомоечных машин с помощью мотопомп МП-600, установленных на берегу реки.

Для того чтобы убедить «спортсменов-рыбаков» в том, что пойманную в отсеченном рукаве реки рыбу есть нельзя, я однажды взял с собой дозиметрический прибор и продемонстрировал им степень зараженности этой рыбы. В свежем виде она показывала зараженность незначительно выше допустимых норм, но в вяленом виде, а тем более в виде скелета рыба «выдавала» такие показания, что есть ее отпадала всякая охота.

Расскажу о быте. Рабочее помещение оперативной группы особой зоны, как я уже упоминал, находилось непосредственно на станции в одном из помещений 3‑го энергоблока.

Квартировали, то есть жили, мы на окраине города Чернобыля в двухквартирных одноэтажных полублагоустроенных домах и, как говорят, «с удобствами во дворе». Но было холодное водоснабжение и электричество. В бытовом газе необходимости не было. Спали мы по 3 –4 человека в комнате на обычных солдатских кроватях с солдатскими же постельными принадлежностями. По прибытии на «постоянное место жительства» в зону снимали с себя «цивильное» обмундирование, упаковывали его в плотные полиэтиленовые мешки и в таком виде хранили его до «дембеля» [8] из зоны. Взамен снятой офицерской формы нам выдавали, независимо от офицерского звания, хлопчатобумажную форму строительных батальонов. Только по звездам и нашивкам на погонах можно было отличить рядового от сержанта, сержанта от офицера, а офицера от генерала. Эмблемы родов войск не использовались. Такая униформа ставила в равное положение и рядовых, и офицеров. Звание было одно – ликвидаторы. Кстати, в мою бытность в зоне я ни разу не наблюдал случая чванства, высокомерия начальников над подчиненными, оскорблений и, боже упаси, «дедовщины» [9].

Распорядок дня ОГОЗ был таков. В 7.00 утра подъем, в 7.30 посадка в автобус на завтрак (завтракали в офицерской столовой в городе Чернобыле, в отдельном зале, обслуживаемом официантами-военнослужащими, по заказной системе). В 8.00 выезд на станцию, полчаса на движение до станции, полчаса на медосмотр, прием медикаментов и на инструктаж, и с 9.00 работа на участках. У меня, как вы уже поняли, работы было предостаточно.

На объезд всех участков дважды в день (первая и вторая смены работающих воинских подразделений) практически уходило все рабочее время.

В 13.00 обед в столовой административного корпуса № 3, который в силу отличной организации занимал минут 10 – 15. На обед предлагались комплексные блюда, подаваемые посетителям специальным конвейером. Объем предлагаемой пищи и ее калорийность по тем временам были выше всяких похвал. Стоил этот обед один – чисто символический – рубль, так, во всяком случае, было напечатано на выдаваемых нам обеденных талонах.

После обеда – снова разъезд по участкам работ, и к 17.00 вся оперативная группа собиралась в рабочем помещении на подведении итогов дня, медосмотр, снятие показаний индивидуальных дозиметров и прием медпрепаратов. Особо радовало то обстоятельство, что в помещении группы была установлена правительственная связь, и каждый в любое время мог позвонить домой в любой город СССР.

В 18.00 убывали со станции в город Чернобыль, там ужинали и далее использовали оставшееся время суток по своему усмотрению.

Свободное время в основном проводили за просмотром телепередач, попивая вместо пива коктейль из пепси-колы и минеральной воды, непрерывный запас которых составлял несколько ящиков. Иногда просто устраивали вечерние посиделки, с байками и песнями под гитару. Иногда устраивали коллективные походы в городской Дворец культуры, куда приезжали с концертами тогдашние знаменитости. Мне удалось во второй раз побывать на концерте Аллы Пугачевой (впервые я был на ее концерте в Пермском цирке в 1978 году). Неоднократно устраивались концерты художественной самодеятельности, даваемые силами самих ликвидаторов. В одном из них с успехом приняли участие два офицера нашей группы.

Активное участие офицеры и прапорщики ОГОЗ приняли в праздновании 1 и 9 мая, посетили историческое место зоны – знаменитую сосну-трезубец, на которой в годы Гражданской войны было повешено несколько красноармейцев, а в годы Великой Отечественной войны немцы вешали советских партизан.

Два месяца командировки – срок немалый, и за это время случались и дни рождения офицеров, и присвоение очередных воинских званий, то есть события, которые традиционно не могли быть не отмечены. Но в зоне был так называемый «сухой закон». И вот мне дважды по просьбе заместителя начальника ОГОЗ по тылу поручалось провезти в зону определенное количество спиртного. Пользуясь своим пропуском «всюду» и относительной свободой передвижения во времени и в зоне, я успешно выполнял эти поручения…

14 июня 1988 г. – наступил день отъезда. Накануне я со своим преемником, передав ему для образца ведения «бухгалтерии» свой рабочий блокнот и чистую половинку общей тетради, объехал все участки работ, на которых в течение двух долгих месяцев пришлось провести свое время.

План по локализации зданий и сооружений был выполнен. Перезахоронение несанкционированного могильника «Копачи» шло полным ходом, и было выполнено наполовину. В цехе дезактивации работа шла своим чередом, металлобаза была ликвидирована, на «кладбище» отработанной техники осталось меньше половины единиц, а на территории вокруг станции зеленела густая рожь.

Перед посадкой в тот же микроавтобус РАФ, на котором мы ехали в зону два месяца назад, возле штаба оперативной группы ГО СССР я встретил сотрудницу штаба гражданской обороны Пермской области, прибывшую по замене на должность делопроизводителя оперативной группы ГО СССР. Она обрадовалась встрече с земляком и сообщила по секрету, что накануне отправила в Москву документы на представление меня к правительственной награде.

Через некоторое время, уже находясь в автомобиле, увозившем меня навсегда от этих мест, я вспомнил мелодию известной песни в исполнении Михаила Боярского и самодеятельные стихи, часто звучащие вечерами в расположении нашей, ставшей почти родной, группы:

«Уеду срочно я из этих мест,
Здесь радиация и рыжий лес,
Вороны дохлые и воробьи,
И облученные друзья мои».

Расцветало лето. Вокруг зеленели и цвели сады, вот только не было слышно ни жужжания пчел и шмелей, ни пения птиц.

На этом моя чернобыльская эпопея закончилась..

Материал опубликован: Пермский край и ликвидация аварии на Чернобыльской АЭС. Сборник документов и воспоминаний / под ред. С. В. Неганова. Пермь, 2021. С. 272 – 291.

1 «Саркофаг» (Объект «Укрытие») – изоляционное сооружение над четвёртым энергоблоком Чернобыльской атомной электростанции (ЧАЭС).
2 ОРУ – открытое распределительное устройство.
3 «Лепесток» – одноразовый респиратор, который использовали ликвидаторы последствий аварии на Чернобыльской АЭС.
4 БЭР – биологический эквивалент рентгена.
5 См.: с. 673.
6 Международное агентство по атомной энергии.
7 НИИ – научно-исследовательский институт.
8 Дембель – демобилизация.
9 «Дедовщина» – термин, который обозначает неофициальную иерархическую систему взаимоотношений между военнослужащими низшего армейского звена.

Источник — www.permgaspi.ru