22:57 Борис Щербина. Чернобыль. Часть 1 |
 Чернобыль — быльняк, коники, будильник, крупный вид полыни. Чернобыльный корень дают от падучей. В.Даль Рыжков: «Срочно вылетайте в Москву!..» Конец рабочей недели Щербина планировал провести на Тенгизском и Карачаганакском месторождениях. Тенгиз, Карачаганак, Кульсары — новые кладовые в Прикаспии, на восточном побережье Каспийского моря. О них в то время много писали. Там, в одном комплексе с соседними оренбургскими заводами, планировалось создать мощную энергетическую базу. В Оренбурге на 26 апреля 1986 года назначили собрание областного партийно-хозяйственного актива. С докладом готовился выступить Борис Евдокимович. В тот же день вечером он собирался вернуться в Москву. Над Чернобылем уже пылало небо. Вспоминает Николай Иванович Рыжков: «26 апреля пришлось на субботу. Уже собирался уезжать рано утром на работу, когда притормозил меня резкий звонок «вертушки». Звонил министр энергетики Анатолий Иванович Майорец. — Извините, что беспокою, — взволнованно сказал он, — но, кажется, ЧП на Чернобыльской атомной… — Кажется или ЧП? — перебил я. — Подробнее можно? — Подробностей пока не знаю. Связываемся с Чернобылем. Я глянул на часы: — Через полчаса буду у себя в кабинете. Надеюсь, вам хватит времени, чтобы дозвониться и все выяснить? Говорят, что в мгновения опасности включается шестое чувство. Уж не знаю, какое включилось у меня, но ехал в Кремль и только об этом звонке и думал, просчитывал варианты. Увы, но все они оказались неизмеримо далеки от реальности. Видно, человек подсознательно стремится уйти от самого худшего… Вошел в кабинет, сразу нажал кнопку прямой связи с Майорецем: — Что там случилось? — В 1 час 23 минуты на четвертом блоке Чернобыльской атомной электростанции произошел мощный взрыв, после чего начался пожар. Я уточнил, еще надеясь на лучшее: — Где взрыв? В машинном отделении? — Нет, — ответил Майорец, — в реакторе. Взрыв в реакторе — это было страшно. Пожар в реакторе — еще страшнее. Ночной кодовый сигнал со станции гласил: «Один, два, три, четыре». Эти цифры означали все виды опасности: ядерную, радиационную, пожарную, взрывную. Последствия — ближайшие и отдаленные — предсказать было невозможно.  Неясная пока обстановка в маленьком украинском городке требовала немедленных действий. Поэтому я приказал Майорецу безотлагательно лететь в Киев, добираться к месту катастрофы, а сам вызвал к себе совминовских специалистов. Наскоро прикинул с ними состав Правительственной комиссии, куда в первую очередь должны были войти ученые-атомщики, реакторщики, химики и другие специалисты. В 11 утра постановление о создании комиссии было подписано. А в это время помощники разыскивали по телефону председателя Бюро по топливно-энергетическому комплексу, моего заместителя Бориса Евдокимовича Щербину, который накануне улетел на газовые промыслы в Оренбургскую область. ЧП есть ЧП: Щербину отыскали быстро. Я коротко сообщил ему о взрыве, о составе комиссии и сказал: — Срочно вылетайте в Москву! Члены комиссии будут ждать вас на аэродроме, самолет уже готовят, так что сразу — в Чернобыль». Оренбург. 26 апреля 1986 года Борис Евдокимович собирался выступать последним. Его помощник Б.Н. Мотовилов находился рядом за занавесом, в комнате, где был телефон — таков порядок, хотя никаких звонков в этот нерабочий день Щербина не ожидал. Тем не менее телефонный звонок раздался. Дежурный по обкому КПСС передал: по спецсвязи из Москвы звонит Ю.К. Семенов из Совмина СССР с важным сообщением для Щербины. Помощник посмотрел на часы: в Москве около 9 часов утра. Он тотчас написал записку для Щербины, прошел к президиуму и передал. Борис Евдокимович на этом же листочке написал, чтобы Мотовилов съездил в обком и переговорил с Семеновым. Семенов сообщил, что на четвертом энергоблоке Чернобыльской атомной станции — авария с выходом радиоактивности, что обстоятельства еще недостаточно ясны, но на блоке бушует пожар с высотой столба пламени до 90 метров. Он также передал, что информация об аварии, представленная шифротелеграммой КГБ, передана председателю правительства Рыжкову и некоторым его заместителям, что в ближайшие минуты соберется президиум Совмина и подготовлен проект распоряжения правительства о назначении Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии, председателем которой предлагается назначить Щербину. Возвратившись в зал, где проходил актив, и дождавшись перерыва, Мотовилов все подробно рассказал Щербине. Борис Евдокимович решил сам переговорить с Рыжковым. Но сначала позвонил по «ВЧ» своему заместителю Семенову, уточнил некоторые детали. Борис Евдокимович пытался убедить Рыжкова в том, что с ролью председателя комиссии вполне справится министр энергетики и электростанций Майорец, который уже находился на станции. Там же были ответственные работники Минэнерго, аппарата Совмина и ЦК КПСС, ряд ученых-атомщиков. Рыжков настаивал на своем предложении. Он знал об аварии больше, чем можно было сказать даже по спецсвязи.  Закончив разговор с премьером, Борис Евдокимович отдал помощникам первое чернобыльское распоряжение: членам комиссии в 15 часов быть в зале ожидания аэропорта «Внуково-2». До вылета в Москву следовало завершить дела в Оренбурге. Его выступление планировалось в конце собрания. Борис Евдокимович попросил предоставить ему слово раньше. Разумеется, заместителю председателя правительства пошли навстречу. Он выступил, как всегда, дельно, аналитически, хотя мыслями уже был далеко от Оренбурга, от Южного Урала: «Что же стряслось там, в Чернобыле?» Экипаж правительственного самолета был готов к вылету. Пилоты, узнав о перемене программы, не удивились: они привыкли к вводным: «Долетим и до Киева. Вот только во Внукове дозаправимся». Москва — Киев. 26 апреля 1986 года Дозаправка — 40 минут. Борис Евдокимович переговорил с членами комиссии — многих из них он знал. Академики Легасов и Сидоренко, первый заместитель министра здравоохранения Воробьев, первый заместитель начальника 6-го Главного управления КГБ СССР генерал-лейтенант Щербак… Легасов вспомнил аварию на американской станции «Тримайален» в 1979 году. Скорее всего, предполагал академик, причина той аварии ничего общего с событиями в Чернобыле не имеет. Так и оказалось. Все было куда серьезнее. Осмыслив ситуацию, академик Легасов подвел итог: «Чернобыльская авария — это апофеоз, вершина всего того неправильного ведения хозяйства, которое осуществлялось в нашей стране в течение многих десятков лет». Но пока в аэропорту «Жуляны» на окраине Киева столичную делегацию встречает председатель правительства Украины А. П. Ляшко с командой своих замов и министров республики. Александр Павлович и Борис Евдокимович — земляки-донбассовцы, встречаясь, всегда перебрасывались парой слов о родных краях. Но в этот раз было не до воспоминаний. Точной информацией хозяева не располагали, хмуро твердили, что там дело плохо. Поначалу собирались лететь в Припять, городок у самой ЧАЭС, на вертолетах — две машины стояли наготове. Но внезапно на Жуляны обрушилась гроза, потемнело, хотя время еще было не позднее. В 140-километровый путь отправились «Волги» и «Чайки». На подъезде к Припяти, километров за восемь — десять, Легасова поразило небо. Багровое, точнее, малиновое зарево стояло над станцией. Это делало ее совсем не похожей на атомную. Глазу специалиста АЭС представляется объектом, не имеющим никаких выделяемых газов. Это ее отличительный признак. А тут вдруг такое — как металлургический завод или крупное химическое предприятие, над которыми зарево в полнеба. Вот и Припять, райцентр, которому дала название река, приток Днепра. В полутора километрах от городка — ЧАЭС. Отсюда кажется, что столб огня и дыма над четвертым энергоблоком заслоняет небо. Позже Борис Евдокимович рассказывал, что никто из его спутников, даже академик Легасов, не испытывал особого чувства тревоги. Вот что надиктовал потом на магнитную пленку Валерий Алексеевич: «…Мне тогда и в голову не приходило, что мы двигаемся навстречу событию планетарного масштаба, событию, которое, видимо, войдет навечно в историю человечества, как извержения знаменитых вулканов, гибель Помпеи или что-нибудь близкое к этому». Припять. 26 апреля 1986 года В здании горкома партии было полно людей. Местное начальство, областное — во главе с председателем Киевского облисполкома Иваном Степановичем Плющем, министр энергетики и электрификации Союза Алексей Иванович Майорец со своей группой, первый заместитель начальника Гражданской обороны страны генерал-полковник Иванов… К сожалению, за минувшие часы, а уже завершались первые сутки беды, не было выработано плана действий в столь экстремальных условиях. Достоверно было известно, что погибли два человека, остальные пострадавшие находятся в больницах города: радиационная обстановка на разрушенном четвертом блоке сложная, а в городе хотя и повышенная, но для жизни людей не опасная.  Щербина тут же провел первое заседание Правительственной комиссии. Были образованы рабочие группы по главным направлениям: обеспечение безопасного состояния реактора; радиационная обстановка; восстановительные работы; подготовка мероприятий по эвакуации населения; оперативное управление обстановкой; экспертная оценка причин аварии. Борис Евдокимович лишь ненадолго отпускал членов комиссии и привлеченных специалистов в расположенную рядом с горкомом гостиницу, где остановился и сам, чтобы помыться, побриться и сменить рубашку. Работали первое время в своей одежде, которую впоследствии пришлось уничтожить из-за радиационной загрязненности. Вновь обратимся к свидетельству Н. И. Рыжкова: «Щербина позвонил мне совсем поздно, устало и с болью рассказал о случившемся. Вкратце так: во время нештатного испытания турбоагрегата на четвертом блоке АЭС последовательно произошли два взрыва. Реакторное помещение разрушено, несколько сот человек получили лучевой удар, двое погибли, радиационная обстановка сложная и пока до конца не ясная. Он сообщил, что комиссия работает, разбившись на маленькие группы, каждая по своему профилю, но уже очевидно, что без военных не обойтись. Срочно нужны вертолеты, лучше тяжелые, нужны химические войска, и поскорей, поскорей… Немаловажно отметить, что комиссия обнаружила полностью деморализованное руководство станции и с этого часа все управление работами взяла на себя. Нужны были железная воля и профессионализм». В район бедствия срочно были направлены химические войска во главе с генералом Пикаловым и вертолетные части из Чернигова во главе с генерал-майором Антошкиным. Эвакуация Подъезжая уже за полночь к Припяти, генерал-майор авиации поразился: город не спит, в окнах полный свет… Доложил как положено, о своем прибытии Щербине. Председатель комиссии сказал: — На вас и на ваших вертолетчиков, генерал, сейчас вся надежда. Кратер надо запечатать песком наглухо. Сверху. Ниоткуда больше к реактору не подступиться. Только сверху. Только ваши вертолетчики… — Когда начинать? — Когда начинать? Прямо сейчас. Немедленно. — Нельзя, Борис Евдокимович. Еще не перебазировались вертолеты. Надо найти площадку, место управления полетами… Только с рассветом… — Тогда прямо с рассветом, — согласился Щербина. — Ну, вы меня понимаете, генерал? Берите это дело в свои руки. Антошкин думал, куда сажать вертолеты. Не находил ответа. И вдруг поймал себя на том, что внимательно рассматривает площадь перед горкомом партии. «Именно здесь! — обрадовался он. — Кроме этой площадки, больше негде…» Доложил Щербине. После некоторых колебаний — шум моторов будет мешать работе Правительственной комиссии — получил «добро». Утром 27 апреля прилетели первые два вертолета Ми-6. Гром приземлившихся на площади перед горкомом машин разбудил членов комиссии, которые только в четыре утра прилегли вздремнуть. Потом вертолеты то и дело садились и взлетали. Грохот стоял невероятный. Приходилось говорить очень громко, даже кричать. Но все терпели. Теперь можно было произвести разведку с воздуха. После первого же полета академик Легасов доложил: реактор полностью разрушен. На крыше машинного зала, на территории валялись куски графитовых блоков — либо цельные, либо разрушенные. Виднелись крупные элементы тепловыделяющих сборок. Из жерла реактора на несколько сот метров поднимался белый столб дыма от продуктов горения, видимо графита. Внутри реакторного пространства было видно мощное малиновое свечение. При этом трудно было сказать однозначно, отмечал Легасов, что является причиной этого свечения. По всей видимости, это были раскаленные графитовые блоки, оставшиеся на месте, потому что графит горит равномерно, выделяя белесые продукты обычной химической реакции. А свет, который отражался в небе, — это свечение раскаленного графита. Были быстро определены мощности излучения в различных точках вертикальных и горизонтальных плоскостей. Насколько это опасно для города? Как защитить население от облучения радиоактивными веществами? И самое главное — эвакуировать или не эвакуировать жителей Припяти и других населенных пунктов вокруг ЧАЭС? Недостаток информации и противоречия в инструкциях физиков и медиков не позволяли дать однозначные ответы. А ответа ждали от председателя комиссии. Решение требовалось принимать в считанные часы. Учитывая при этом вероятную панику в городе, возможности транспортных средств, пунктов приема эвакуированных… На момент аварии в Припяти проживало немногим более 50 тысяч человек, из них более половины — работники Чернобыльской АЭС и строители электростанции с членами семей. Город строился параллельно с вводом в эксплуатацию новых энергоблоков, основу застройки составляли 5-, 9- и 14-этажные жилые дома, социальная инфраструктура, спортивные сооружения. Даже яхт-клуб на берегу водохранилища. Словом, это был один из хорошо отстроенных молодых городов. Практически все семейные и даже одинокие специалисты жили в отдельных квартирах, в городе было зарегистрировано около 12 тысяч личных легковых автомобилей. И неудивительно. Зарплата у эксплуатационников и строителей более чем вдвое превышала среднюю по стране. В общем, жителям Припяти было что терять в этой налаженной и, казалось, безмятежной жизни, и Правительственная комиссия, обсуждая вопрос о возможности (или необходимости) эвакуации населения, хорошо это представляла. А к тому, что эвакуация неизбежна, большинство членов комиссии стали склоняться к полуночи 26 апреля, когда более или менее точно определилась радиационная обстановка в городе. Группа дозиметристов, работу которых координировал директор научно-исследовательского института атомной энергетики А. А. Абагян, была усилена военными специалистами, располагавшими современной измерительной техникой. Из данных, представленных этой группой, следовало, что радиационный фон в пределах города составлял в среднем 0,5 рентгена в час. А это значит, что каждый житель за сутки, проведенные в черте города, мог получить дозу радиоактивного облучения 12 рентген. Для справки: предельно допустимая доза для профессионалов, работающих с радиоактивными источниками, составляет 25 рентген. И если специалист постепенно или единовременно набирает эту дозу, он отстраняется от работы с указанными источниками на всю оставшуюся жизнь, становится объектов пристального наблюдения врачей. С учетом того, что люди даже малые и средние дозы радиации переносят по-разному, было ясно, что счет времени пребывания жителей в городе идет на часы. Конечно, признавался впоследствии Щербина, велик был соблазн немедленно объявить населению города о случившемся, разъяснить, что оставаться здесь больше нельзя. И после этого считать свою миссию выполненной. Но нетрудно было предположить, что паника в таком случае неизбежна, люди будут стараться вывезти как можно больше имущества. А этого нельзя допустить, потому что почти все вещи в квартирах уже были заражены радиацией и подлежали уничтожению. Главное же, чего нельзя было допустить: чтобы владельцы личных автомобилей загрузились «грязным» имуществом и на «грязных» же машинах бесконтрольно разъехались по стране.  Борис Евдокимович объявил перерыв в работе комиссии, но попросил товарищей не расходиться. Теперь он советовался с атомщиками, медиками, военными, местными руководителями. После двух часов таких бесед, сравнения различных вариантов, уточнения позиций Борис Евдокимович вновь собрал комиссию в полном составе. — Несмотря на бессонную ночь, усталости у Бориса Евдокимовича заметно не было, — вспоминает его помощник Б. Мотовилов. — Это было характерно для Щербины: его угнетали неопределенность, неясность, колебания окружающих, но когда он «созревал» для принятия решения, то преображался. И даже физически менялся, исчезало раздражение, он начинал острить, а это у него получалось блестяще, причем штампов и затасканных чужих острот он себе не позволял, недолюбливал и анекдоты. Юмор у него прорывался именно по ситуации, всегда кстати, он остроумно и безобидно мог разыграть окружающих. Но это случалось с ним только при определенном расположении духа. Когда же что-то не ладилось, когда его предложения не встречали поддержки у руководства, с ним лучше было не общаться. Но это к слову. Заседания же Правительственной комиссии носили спокойный, сдержанный характер с максимальным стремлением опереться на точку зрения специалистов. В своих решениях комиссия старалась максимально учитывать интересы людей. Той долгой ночью Щербина еще раз позвонил Рыжкову, доложил о решении комиссии экстренно эвакуировать жителей Припяти. По предложению председателя Совмина Украины А. П. Ляшко еще до принятия решения об эвакуации — на случай, если оно будет принято, — из Киева в сторону Припяти начала двигаться колонна пассажирских автобусов и грузовых автомобилей, приспособленных для перевозки людей. Украинские железнодорожники пригнали в Припять три специальных состава. Комиссия, в которую на месте вошли представители соседних с Чернобылем районов, спешно определяла ближайшие пункты для временного расселения эвакуируемых. К утру 27 апреля колонна из 700 автобусов и примерно 150 грузовиков растянулась от Припяти в сторону Чернобыля, районного центра Киевской области. Между Чернобылем и Припятью 19 километров. Транспорт для эвакуации людей обеспечен. Теперь надо оповестить население, причем так, чтобы не спровоцировать панику. Щербина поручил Мотовилову подготовить обращение к жителям города. Это, казалось бы, несложное поручение превратилось в очень непростую проблему. Как убедить людей не брать с собой ничего лишнего, кроме документов, денег и минимума личных вещей? Только пообещав, что все вернутся в свои квартиры через несколько дней. Щербина прекрасно понимал, что все будет не так, что жители Припяти не вернутся сюда никогда или, в лучшем случае, смогут побывать в своих квартирах через много месяцев на короткое время. Понимали это все в комиссии, но по-другому в той отчаянной ситуации поступить не могли. Эта спасительная неправда позже вызвала много критики. Мы же уверены: никому из тех, кто принимал решение об эвакуации, не в чем себя упрекнуть. Стоило лишь заявить, что Припять будет брошена навсегда, наверняка эвакуация населения была бы сорвана. Последствия взрывной паники легко представить… 27 апреля, это был воскресный день, в 10 часов обращение прозвучало по городскому радио, затем повторялось через каждый час. Текст обращения был расклеен по всей Припяти. Эвакуация населения была назначена на 14 часов. Людям предложили собраться, подготовиться и выйти к этому часу к подъездам своих домов. Уже через 40 минут 50-тысячный город практически обезлюдел. В Припяти остался только минимум работников коммунальных служб, для того чтобы не допустить аварий и обеспечить планомерное отключение электроэнергии, газа, водоснабжения, других городских сетей. Конечно, покидая город, люди тревожились, расспрашивали, куда их везут, скоро ли вернутся… Житейские, вполне понятные вопросы. А в целом Щербина отметил и запомнил явственное ощущение спокойствия, удивительное на фоне катастрофы. Сегодня не без горечи думаешь: спокойствие как раз — дитя незнания. Взрыв был внешне страшен, но то бьщ только миг. Главная опасность входила в жизнь людей медленно, неуклонно, но абсолютно невидимо. Незаметно. Людям еще только предстояло осознать беду. — Все члены комиссии, — вспоминает Б. Мотовилов, — были без респираторов, таблетки йодистого калия никто не выдавал. Да никто их и не спрашивал. Наука, видно, тоже плохо соображала в этом деле. Брюханов, директор станции, и местные власти были в прострации, а Щербина и многие члены комиссии были не сильны по части дозиметрии и ядерной физики… Потом только стало известно, что радиоактивность в помещении, где находились члены комиссии, достигала ста миллибэр в час, то есть трех рентген в сутки. Это если не выходить на улицу, а снаружи — до одного рентгена в час, то есть 24 рентгена в сутки… Однако это внешнее облучение. Еще шло накапливание отравы в щитовидной железе. От собственных щитовидок люди получали еще рентген плюс к тому, что уже схватили от внешнего облучения. Таким образом, суммарная доза, полученная каждым жителем Припяти, а значит, и членами Правительственной комиссии, к 14 часам 27 апреля в среднем составила около 40—50 рад. Вот такая невеселая, если не сказать трагическая, статистика. 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
