Name: Из книги Мой Чернобыль. Часть 1
Start: 2026-09-06
Location: Из книги Мой Чернобыль. Часть 1

00:58

Из книги Мой Чернобыль. Часть 1

Вечер, я сижу дома в своем рабочем кабинете.

Передо мной только что прочитанная рукопись о Чернобыле, написанная моим товарищем, отличным физиком и, как выяснилось сейчас, очень тонким и умным литератором, Александром Александровичем Боровым.

Среди многочисленных “произведений” о Чернобыле это первое, которое не вызвало раздражения либо восторженным пафосом, либо вопиющей, “атакующей” безграмотностью. Эта книга о реалиях — о реальных людях, об их работе там, вблизи разрушенного блока; книга написанная изнутри, без надрыва, с тонким легким юмором; книга, которую проглатываешь одним махом, и к которой потом явно захочется возвратиться; книга пробуждающая память.

Я сижу и вспоминаю фантастические картины теплого лета 1986 года, когда я в первый раз спустился на Чернобыльскую землю с вертолета, покрывшего за полчаса расстояние от Жулян (аэропорт в Киеве) до поля в 15 км от ЧАЭС. Воздух, пронизанный ярким солнечным светом, непроизвольно воспринимался моим мозгом как некая жидкая субстанция, опасная и чуждая человеческому существу. Зеленая, свежая, почти весенняя трава, ручей с холодной, прозрачной водой — все это казалось нереальным, настораживающим, враждебным… “Марсианские хроники” Рея Бредбэри, “Пикник на обочине” братьев Стругацких — придуманные картинки человеческой фантазии по сравнению с суровой реальностью, основанной на показаниях дозиметров. Я попытался передать вам первые ощущения не человека, который почерпнул все сведения о радиации из научной фантастики, а профессионала, который проработал более 20 лет в Курчатовском Институте.

В дальнейшем, за месяцы пребывания в зоне АЭС, в разрушенных помещениях блока, это первое ощущение ушло в глубину, в подсознание. Все заслонила работа. Однако, время от времени дополнительные впечатления снова вызывали ощущение нереальности происходящего, будь то найденная в подреакторных помещениях блока застывшая лава расплавленной смеси уранового топлива и песка, сталактиты от пола до потолка коридора из того же материала, “прострелы” гамма-излучения мощностью до тысяч рентген в час, отдыхающий и курящий молодой научный сотрудник в нескольких метрах от этого места, снова вызывали ощущения нереальности происходящего. Тем не менее, авария на ЧАЭС это не сон, не фантастика — это реальность, осуществленная руками и делами человека.

Я вспоминаю формулу Чернобыльской катастрофы, которую предложил в первые дни после аварии профессор Виктор Алексеевич Сидоренко:

“Персонал допустил…, а реактор позволил…”

“Персонал допустил серию преднамеренных нарушений процедуры управления, чрезвычайных самих по себе, которая, в сочетании со специфическими конструктивными особенностями реактора РБМК, на малой мощности привела к катастрофе” — (выдержка из доклада международной консультативной группы по ядерной безопасности МАГАТЭ от 22.10.86).

“Реактор позволил…”, в то время как его физика и системы защиты должны запрещать. Реакторы — не бомбы, они должны производить электричество, тепло, а не взрываться. И если произошла подобная катастрофа, то это — брак в работе многочисленных коллективов, ученых, инженеров, это непрофессионализм и позор!

Плохо если дом-новостройка сдается с недоделками, но это еще не катастрофа. Но есть области человеческой деятельности, где наличие недоделок недопустимо в принципе. Пуск АЭС с недоделками — это признак беды. Недоделки в ядерной энергетике — это не только плохое качество оборудования, монтажа и строительства. Недоделки — это и не проведенные во время эксперименты и расчеты в обоснование безопасности, отсутствие которых приводит к плохой эффективности систем безопасности. Недоделки — это плохое качество подготовки операторов АЭС. И, наконец, недоделки — это неправильный выбор критериев и показателей качества эксплуатации. В условиях, когда хозяйственный механизм стимулировал только валовые показатели (отпуск электроэнергии и экономию топлива) для улучшения этих “важных” показателей можно было и пожертвовать “второстепенным” показателем — безопасностью.

И наступило 26 апреля 1986 года.

Советские реакторщики во главе с Патриархом ядерной энергетики Анатолием Петровичем Александровым стояли перед фактом — в результате немыслимой аварии разрушен реактор электрической мощностью 1000 МВт. Было неимоверно трудно поверить в случившееся и еще труднее спуститься с заоблачных высот непогрешимости своих знаний к осознанию своей вины перед воспитанными в безграничном доверии к советской науке людьми. Но события требовали переступить через это и действовать в ситуации, которая требовала зачастую единственных решений.

Правительственная комиссия в Чернобыле стала органом, принимающим решения и осуществляющим контроль за их выполнением.

Кабинет Анатолия Петровича Александрова на 3-ем этаже главного здания Курчатовского Института стал мозгом Правительственной Комиссии, местом, из которого осуществлялось управление научными силами страны для решения постоянно возникающих проблем.

Отсюда, из кабинета АП (так называли в Институте своего директора), направлялись в Чернобыль лучшие специалисты Института и страны, отсюда уехал в Чернобыль и автор книги Саша Боровой, отсюда по ВЧ передавались в Чернобыль результаты расчетов, оценки, советы, рекомендации, отсюда в Ленинград, Тбилиси, Минск, Киев… передавались задачи, к решению которых должны были немедленно подключиться научные институты этих городов.

Авария на ЧАЭС заставила нас сделать очень неприятные для своего престижа выводы. В основном все решения технического, научного и технологического плана были вынуждены приниматься на ходу, в экстремальных условиях. Для обоснования этих решений требовалось проведение срочных, широкомасштабных, не сделанных вовремя экспериментальных работ, которые могли и должны были быть выполнены заблаговременно. Отсутствовали необходимые дозиметры и другие измерительные средства, работающие в нужном диапазоне, робототехнические устройства, способные функционировать в сильных гамма-полях. В сильных полях способны были работать только наши люди, еще раз доказывая миру и себе, что наш народ способен на любой подвиг.

Но, мне кажется, пришла пора совершить еще один, может быть самый большой подвиг — это минимизировать необходимость самого подвига. Всем нам надо приложить экстраординарные усилия для создания такой системы управления, такого хозяйственного механизма, в рамках которых нормальное отношение к порученному делу гарантировали бы отсутствие необходимости совершать подвиги.

Передо мной рукопись, которая вернула мое сознание к событиям десятилетней давности, которая заставила перелистать в голове события этих десяти, очень непростых для страны, лет (крах Союза, независимые республики, события августа 91 и октября 93, Чечня, муки рождения нового). Неумирающее изречение Ильфа и Петрова: “Эра немого кино кончилась, а звукового еще не началась”.

Мы живем во время, к которому очень подходят эти слова. Но несмотря ни на что, работают люди, происходят события, которые позволяют гордиться и постепенно выходить из состояния позора 1986 года.

За десять лет после аварии проделано очень много для решения поставленной сверхзадачи — обеспечить безопасность ядерной энергетики.

Впереди отнюдь не прямая дорога к поставленной цели — требуются очень серьезные целевые вложения: интеллектуальные, материальные, вычислительные. На этом пути приходится ломать устоявшиеся взгляды и подходы, и, что более важно, созидать, создавать, строить!

ПРЕЛЮДИЯ

“Ракета”, небольшое судно на подводных крыльях, отошла от пристани и двинулась вверх по Днепру. Стоял теплый летний день и на берегу хорошо были видны церкви и монастыри. Скамейки на “Ракете” были затянуты белым материалом, а сверху закрыты полиэтиленом.

Почти сразу же все стали переодеваться в полученную на берегу одежду: нитяные носки, солдатское белое белье, защитного цвета рабочие костюмы. Каждому выдали и по два плоских конверта — внутри них “Лепестки”, легкие респираторы, закрывающие нос и рот специальной тканью, называющейся всюду по имени своего изобретателя — тканью Петрянова. Чтобы надеть “Лепесток” правильно, нужна либо хорошая инструкция, либо живой пример. В противном случае обязательно наденешь его плохо, и безопасность дыхания будет существовать только в твоем воображении. Никто, конечно, никаких инструкций нам не дал и одевали респираторы кто как мог. Еще долго я не умел им пользоваться, а научившись, десятки, если не сотни раз, пытался научить других, особенно молодых солдат, сбивавших радиоактивный бетон отбойными молотками среди густой пыли.

А еще через два года, когда внутри разрушенного блока началась непрерывная война с плутониевой пылью, я смог уже достаточно квалифицированно обсуждать наши нужды со знаменитым академиком, изобретателем ткани, и даже получил от него книгу с дарственной надписью …

Одевшись, сидели на своих местах почти без разговоров, а если и говорили, то шепотом.

“Ракета” подошла к устью Припяти, миновала причаленные к берегу суда, служившие жильем для рабочих, и подошла к пристани. С капитанского мостика объявили: “Добро пожаловать в Чернобыль!”.

У каждого из нас свой Чернобыль. Миллионы человеческих жизней были втянуты в водоворот этой трагедии, и каждая жизнь преломилась и исказилась по-своему. Я совершенно не представляю, насколько мое восприятие Чернобыля будет понято и принято другими людьми. Но вечное человеческое желание поделиться опытом, знанием, похвастаться иногда — называйте это как хотите — это человеческое желание, возрастающее с годами, по мере приближения к зоне вечного молчания не дает мне покоя.

В прелюдии к музыкальному произведению возникают и исчезают мотивы, которые потом найдут свое место и свое звучание, объединившись, в основной части. А перед моими глазами встают отдельные картины прошлого. И я постоянно перебираю их, пытаясь сложить вместе.

У одних событий тысячи свидетелей, у других — свидетелей уже не осталось. Кроме меня.

Одна картина сменяет другую.

“Как быть? Дозиметры не показывают больше чем 200 рентген в час. А может быть там 2000? Как выходить из этого положения?”— спрашиваю я.

“Используя собственные, родные, органы чувств!”

“Но ведь человек не чувствует радиации, всегда во всех учебниках на всех лекциях говорится — без вкуса, без цвета, без запаха?”

“Это на лекциях. Потому, что лекторы задержались в Москве и все никак не доедут до Чернобыля. Большие поля имеют свой запах. И если его почувствуешь, никакого геройства не проявляй, а быстро-быстро сматывай удочки.”

“Чем же они пахнут?”

“Озоном. Первая заповедь: бойся запаха озона.”

Осень. На втором этаже в кабинете председателя Правительственной Комиссии Бориса Евдокимовича Щербины (Б.Е. или Председатель, как мы его называем) он и академик Легасов. Несколько минут назад Легасов спустился в наш штаб — маленькую комнату с тремя столами — и привел меня к Председателю. Последний не теряет времени на предисловия:

“Вы в курсе того, что радиация над развалом увеличилась в четыре раза? Сегодня пилоты вертолета зарегистрировали.

И ваши физики зарегистрировали подъем температуры в нижних помещениях, под взорванным реактором.

И на площадке активность фильтров, сквозь которые прокачивают воздух, в десятки раз возросла.

Складывается впечатление, что в блоке началась неуправляемая цепная реакция. Давайте, выясняйте причину. Быстро и доказательно.

Времени могу дать — 2 часа. Не выясните точно, что это не ядерная опасность, будем объявлять тревогу и выводить людей с площадки. Сегодня у нас тысячи людей там работают. Времени больше дать не могу.”

Я спускаюсь в штаб и практически вслед за мной входит незнакомый человек и предъявляет документы офицера КГБ. Он настоятельно просит подписывать каждую бумажку, каждый лист расчетов и потом все передавать ему. Еще несколько раз предупреждает об ответственности…

Статья в газете. “Эти люди лазают внутри “Укрытия” прежде всего для того, чтобы получать высокую зарплату.”

Перед глазами возникает кабинет Валерия Алексеевича Легасова, академика Легасова, члена Правительственной комиссии, заместителя директора самого известного института в стране — Института имени Курчатова.

Хозяина в нем нет. Несколько дней назад он покончил жизнь самоубийством.

Меня просили проверить его бумаги и вещи на радиоактивность прежде, чем передать семье. Эти вещи лежат на большом столе для заседаний, покрытом полиэтиленом.

Я вспоминаю, как где-то читал, что все вещи семьи Кюри, Пьера и Марии Кюри, находящиеся в Парижском музее, радиоактивны. Если поднести к ним счетчик, он начинает считать, и это будет продолжаться практически вечно. Подношу счетчик к вещам на столе. Он начинает стучать. Стучит быстро, как сердце ребенка.

Японцы — молодцы. Сделали музыкальный дозиметр, никакого тебе треска, льется музыка, все громче и громче.

Кто-то из угла: “Хорошо бы сначала марш Мендельсона, который плавно переходит в марш Шопена.”

Одна, вторая, сотая картина. Не могу сдержать все это в себе. Надо попытаться объединить все эти картины, все эти отрывки мелодий. Дать их услышать другим людям.

И, воспользовавшись удобным поводом, о чем расскажу уже в конце, я сел за эти заметки.

ТЯЖЕСТЬ ПЕРВЫХ РЕШЕНИЙ

Я собираюсь писать, опираясь на собственную память, говорить о событиях, прошедших перед моими глазами, и передавать мои собственные впечатления о них. Эти записки дело сугубо личное и никак не претендуют на полноту описания Чернобыльской трагедии.

Очень хотелось бы избежать описания событий, участником которых не был. Но иногда без этого оказывается невозможным понять нашу работу.

В ночь на 26 апреля 1986 г., в 1 час 23 минуты ошибки персонала, работавшего на 4-м блоке, помноженные на ошибки конструкторов реактора РБМК (Реактор Большой Мощности, Канальный), привели к самой крупной из аварий, которые знала атомная энергетика.

Об этой апрельской ночи написано очень много. Я видел десятки книг, брошюр и статей и подозреваю, что это даже не половина из написанного. Разговаривал я и со свидетелями, работниками станции, но уже несколько месяцев спустя после аварии, так что их рассказы от частых повторений приобрели несколько заученный характер.

Меня интересовали не “прокурорские” вопросы, а выяснение человеческой реакции, человеческого поведения в столь экстремальных условиях.

Общая картина складывалась такой. В подавляющем числе рядовые сотрудники проявили после аварии высокое человеческое мужество и хорошую квалификацию. Они понимали, что произошли события с чрезвычайно тяжелыми последствиями, но для оценки истинных масштабов аварии информации еще, конечно, не имели.

Руководители различных уровней (и чем выше уровень, тем это сильнее проявлялось) старались истолковать поступающие сведения в максимально успокаивающем духе. Тем самым они не столько препятствовали распространению паники (как часто говорили потом), сколько искажали объективную картину страшных событий.

Люди, многие из которых позднее также проявили личное мужество, не имели достаточно мужества гражданского, чтобы сказать начальству правду, принять ответственные решения. Продолжал работать 3-й блок, находящийся в том же здании, что и аварийный 4-й, продолжала работать приточная вентиляция на 1-м и 2-м блоке, постепенно наполняя помещения радиоактивными аэрозолями. Все больше людей на станции попадали под действие радиоактивного излучения.

Настало утро, а затем и день 26-го апреля. При дневном свете стали отчетливо видны те разрушения, которые претерпел 4-ый блок.

Кровля здания, в котором помещался реактор, перестала существовать. Часть стен, подвергшихся разрушению, образовала завал с его северной стороны. В развалины превратились и верхние этажи корпуса, примыкающего к зданию реактора. Во многих местах проломлена и сгорела крыша машинного зала, где размещались турбогенераторы.

На площадке вокруг блока, на кровлях ближайших зданий валялись выброшенные взрывом конструкции активной зоны, графитовые блоки и части урановых сборок. Трудно описать эту картину, простое перечисление затронутых аварией конструкций занимало десятки страниц.

Но даже не вид страшных разрушений вызывал наибольшую тревогу, а столб пара и дыма, поднимающийся из развалин. Вместе с этим дымом в атмосферу выбрасывалась радиоактивность и, как довольно скоро стало известно, речь шла о тысячах и даже о десятках тысяч кюри в час. Миллионах кюри в сутки.

А это означало, что речь шла и о десятках тысяч квадратных километров загрязненных территорий и о сотнях тысяч искалеченных людских судеб.

В этой тяжелейшей обстановке, к вечеру 26-го апреля начала свою работу Правительственная Комиссия. От нее ждали немедленных и действенных решений — по представлениям того времени ждали почти чуда. Но в технике чудес не бывает, а быстрота и действенность принятия решений не могла не зависеть от объективных и субъективных причин.

К первым относились разрушения и огромные радиационные поля внутри и около 4-го блока. Мощность дозы в этих полях измерялась тысячами и десятками тысяч рентген в час. Они не давали возможности подойти к развалу реактора, войти во внутренние помещения, выяснить местоположение и состояние находившихся ранее в реакторе почти двухсот тонн ядерного топлива. Огромная радиоактивность была накоплена в нем за два с половиной года работы реактора 4-го блока.

Было еще много и много других причин, не позволяющих принимать быстрые решения, в том числе отсутствие нужных приборов и средств защиты. О том, насколько непригодными в условиях такой аварии оказались имеющиеся технические средства, можно написать отдельную книгу.

Но не меньше было и субъективных трудностей, особенно на первых, таких важных, порах. К ним следует отнести уже отправленные сообщения, преуменьшавшие масштаб аварии, ожидание руководством ведомства и страны немедленных успехов и бодрых рапортов, много лет пропагандируемое утверждение, что наши реакторы полностью безопасны.

“Реакторы не взрываются” — ответил Министр, когда ему позвонили этой ночью.

Сотни неотложных вопросов требовали решения. Надо было выделить из них главные и правильно их сформулировать. Что касалось ядерного топлива, то оно грозило сразу тремя видами опасности:

— ядерной,

— тепловой,

— радиационной.

Ядерная опасность — это возникновение цепной реакции (СЦР). Но уже не управляемой человеком, как в реакторе, а самопроизвольной.

Она может начаться только при выполнении целого ряда условий. Главные из них — достаточно большое скопление топлива в каком-то помещении и наличие в этом помещении нейтронного замедлителя. Самый эффективный замедлитель — вода.

Она могла возникнуть и среди оставшихся целыми частей реакторной кладки (если, конечно, такие части уцелели при взрыве). Дело в том, что реактор РБМК очень большой и отдельные его части могут работать независимо.

Насколько опасны были бы последствия возникновения в разрушенном блоке цепной реакции?

В течение долгого времени их опасность преувеличивалась, продолжает она преувеличиваться и по сей день. В начале — в силу недоверия к заявлениям специалистов (сам факт Чернобыльской аварии никак не способствовал укреплению этого доверия), а позднее из-за личных интересов и влияния сообщений средств массовой информации.