01:07 Из книги Мой Чернобыль. ЧЕРНОБЫЛЬ — 1986 |
 ПЕРВЫЕ ШАГИ Удивительная вещь — память. Она так часто подводит меня, когда я, скажем, пытаюсь воспроизвести события школьных лет или некоторых лет работы в институте. Приходится опираться на какие- то особенные даты, долго выстраивать события в хронологическом порядке, иногда делать это с карандашом в руках. Но почти любой день моей многолетней Чернобыльской эпопеи, особенно в 1986-88 гг., вспоминается безо всяких усилий и почти поминутно. Итак, Чернобыль 1986 года. Город без жителей. Большая часть домов с заколоченными дверьми и ставнями на окнах. Но встречаются и дома, в которых все распахнуто и в глубине можно видеть разбросанные вещи. То ли хозяева покинули дом так поспешно, то ли кто-то пытался обосноваться в нем, то ли это последствия мародерства. На улицах люди в темной рабочей спецодежде, напоминающей одежду заключенных, многие в белых масках-респираторах. Военная техника. Постоянно проезжают поливальные машины, струями воды осаждая пыль. Неожиданно вижу старуху, которая тащит мешок. Она в обычной кофте, юбке, и безо всякой маски. Помогаю тащить. Взгромождаем мешок на грузовую машину, он раскрывается, и в кузов падают какие-то совершенно нищенские вещи. Старуха целует меня и крестит. Сады полны фруктовых деревьев. Одинокая курица спешит спрятаться. Неужели отстреливают домашних животных? В движениях людей, на их лицах постоянная тревога. Река Припять, широкая и красивая. На ней замершие у острова небольшие корабли. Они стоят там и сейчас, ободранные и проржавевшие. Окунуться в воду можно, а вот по берегу Припяти лучше не ходить. Радиоактивность, попавшая на поверхность воды, очень скоро оседает и захватывается придонными водорослями. Они цепко держат мельчайшие частицы ядерного топлива, выброшенного при аварии. Это особенно хорошо видно при измерениях, производимых с вертолета. Пока он летит над территорией станции, приборы показывают высокую загрязненность. Стоит зависнуть над водной поверхностью — показания уменьшаются в сотни раз. Излучение водорослей поглощается водой, а сама вода относительно чистая. Зато берега, самая их кромка, на которую волны выбрасывают ил и разнообразную речную грязь, сильно запачканы радиоактивностью. Мощность дозы здесь измеряется рентгенами в час. Церковь. Двери заперты, да и подойти к ней практически нельзя. Вокруг колючая проволока, а там, где она прерывается — шлагбаум, часовые. Вокруг церкви (случайно? специально?) разместилась военная часть. На паперти лежат охапки свежих цветов. И сколько бы раз на протяжении долгих чернобыльских дней 86 года я не заглядывал сюда, цветы всегда лежали. И всегда свежие. Правительственная Комиссия размещается в двухэтажном доме на площади. Лицом к дому, в котором раньше был горком партии, обращен памятник Ленину. Позже, когда случалось много часов подряд работать в этом доме и когда голова совсем отказывалась соображать, мы совершали небольшую прогулку до памятника и обратно. Называлась эта прогулка — “Пойти посоветоваться с Ильичем”. На первом этаже разместилась оперативная группа Института атомной энергии им. И.В. Курчатова. Вхожу — и удивляюсь ничтожным размерам помещения, носящего такое известное и такое длинное название. Начальник оперативной группы сразу начинает на меня кричать: “Почему Вы приехали, а такой-то и такой-то не приехал? Где дисциплина?” Видно, что он устал до предела. Я стараюсь разрядить атмосферу: “Вы мне выговариваете, как профессор, к которому на лекцию пришло только два студента. Он на них кричит и упрекает в невнимании к предмету. Но ведь эти люди как раз пришли, и их надо хвалить, а не ругать.” Смеется и приказывает подняться на второй этаж и представиться кому-нибудь из Правительственной комиссии, поскольку я теперь нечто вроде консультанта при ней. На втором этаже меня ожидает следующий урок. Вхожу в комнату и обращаюсь к пожилому и респектабельному человеку. Он меня не слушает и кричит: “Вы можете русским языком сказать, кто Вы такой?” Я отвечаю, называю свою фамилию, институт, но он не смягчается: — “Профессию свою Вы можете назвать?!” — “Могу: физик.” — “Нам физики не нужны, на кой черт здесь физики! Нам нужны специалисты по реакторам!” — “Специалисты по реакторам все, что могли, для вас уже сделали.» Он ошалело смотрит на меня и машет руками по направлению к двери. Становится очевидным, что начальству я крайне не понравился. Весь день я провел на ногах, бегал по Киеву, бегал по Чернобылю, ничего не ел и не представлял себе, где буду спать. Только к ночи удалось попасть в общежитие, в котором жили курчатовцы. Многих людей здесь я хорошо знал. А среди остальных никто не стал интересоваться моей специальностью — все только обрадовались дополнительным рабочим рукам. Меня отвели в столовую и предложили устроиться на кровати одного товарища, работавшего в ночную смену. Кроватей пока не хватало. НЕМНОГО О РАБОТЕ И О БЫТЕ Перед глазами снова встают лица моих товарищей, работавших в это время в оперативной группе Курчатовского института. Их было 20-30 человек, число постоянно менялось. Обычно небольшая команда, подготовив в Москве свою аппаратуру, приезжала в Чернобыль и работала здесь иногда несколько дней, иногда несколько месяцев. При длительном сроке происходила периодическая смена ее состава. Часть людей, побывав здесь, уже никогда не возвращалась в Чернобыль. Другие после передышки в Москве вновь ехали на работу в зону. Для многих Чернобыльская эпопея затянулась на месяцы и годы, а я подбираюсь к десятилетию. Работа наша в это время была удивительно интересной и захватывающей. Члены оперативной группы постоянно ощущали необходимость своего труда и его значимость, а это великий стимул для любого человека. Выполнялось и условие счастья, сформулированное когда-то Ландау — практически все, что делалось, было на пределе наших сил, мы решали трудные задачи и решали их успешно. Существовало и еще одно обстоятельство. После аварии специалистам удалось, хотя и не на долгое время, но заставить помогать испугавшийся чиновничий и хозяйственный аппарат. За годы пребывания в институте я понял и смирился с тем, что любой малограмотный снабженец, любая девчонка в бухгалтерии или секретариате может беспрепятственно командовать учеными. Эти люди вольно или невольно шантажировали специалистов своей возможностью помешать их работе. Чернобыль 1986 года, волна всеобщего сочувствия к работающим в зоне, жесткая, а часто и жестокая позиция Правительственной комиссии — все это заставило работать самые различные службы. Все старались помочь или, во всяком случае, делали вид, что стараются помочь. Даже по такому сосредоточению подпольной власти, как торговля, иногда наносились удары. Насколько эффективные — это другой вопрос. Я помню, как на одном из заседаний Правительственной комиссии вдруг среди ватников мелькнули два обычных штатских костюма и роскошный женский плащ. Отчитывалась торговля: два крупных начальника-мужчины и одна начальница-женщина. Они повесили плакаты с цветными диаграммами и графиками. Графики показывали рост числа торговых точек, рост продажи и, вообще, рост всевозможных достижений. Притихший зал слушал перечень товаров, которые привозили для чернобыльцев изо всех стран мира. Их продавали в магазинах, находящихся за зоной, где жили, а точнее успевали поспать несколько часов работавшие в зоне. Курчатовцев, собственно, это мало касалось — мы жили в Чернобыле, работали на станции и о поступающей в торговую сеть икре, кофе, австрийской обуви, французской косметике и канадских дубленках впервые слышали только сейчас. Впрочем, как оказалось, в этом мы не были одинокими. Речь докладчика лилась гладко и уверенно, а я перевел свой взгляд с победных торговых графиков на Председателя. К этому времени (стояла осень 86 г.) я уже начал немного узнавать его и по отдельным признакам понял, что дело может не ограничиться аплодисментами. — Вы кончили? — вежливо спросил Председатель. Ему всегда требовался некоторый первоначальный разбег. — Очень хорошо, значит, за последние три дня чернобыльцам продали всю обувь? — Да, товарищ Председатель. — Ничего не осталось в магазинах и на базах? — Практически ничего, наш долг скорее передать все героям- чернобыльцам. Председатель помолчал. — Вот ведь что странно, — сказал он, обращаясь к залу, — сегодня с утра все члены Правительственной комиссии разбились на группы и объехали магазины, которые должны были торговать этой обувью. Мы опросили сотни людей. Никто из них не видел и не слышал об иностранной обуви. Я думаю, что вся она была увезена и продана подпольно! Й это и есть результаты вашей работы, а не вранье, которое мы слушаем почти час!! Есть в зале кто-нибудь из прокуратуры? Надо сказать, что на заседаниях Правительственной комиссии, как правило, присутствовали высокие чины из союзной и украинской прокуратуры. Они встали. — Необходимо немедленно возбудить уголовное дело по поводу этой преуспевающей шайки. А сегодняшний доклад приобщите к материалам следствия, он только на это и годен. На докладчика и его товарищей страшно было смотреть. Этот инцидент произвел очень сильное впечатление на присутствующих, а затем, приправленный различными домыслами и фантазиями, разошелся по всей зоне и даже далеко за ее пределами. Я сильно подозреваю, что на это он был и рассчитан. Показав высокую принципиальность, Правительственная комиссия занялась необъятным кругом инженерно-технических вопросов, а торговля, оправившись от легкого шока, занялась своими делами. Вообще зона все эти годы представляла удивительное сочетание великолепной, честной, а подчас и героической работы с почти незакомуфлированным, наглым бездельем и воровством. Пропорции первого и второго со временем изменялись и, к сожалению, не в лучшую сторону. По мере успехов перестройки постоянные разоблачения в печати все меньше волновали руководителей и практически не вызывали никакой реакции у правоохранительных органов. Итак, если в 1986 г. тормозящие работу структуры и были частично нейтрализованы, то очень скоро все вернулось на круги своя. И если бы только вернулось. Но об этом — позже. Теперь мне хотелось совсем немного рассказать о нашем чернобыльском быте. Общежитие (оно же одновременно и лаборатория) ИАЭ размещалось в гинекологическом отделении Чернобыльской городской больницы. Странный на первый взгляд этот выбор был просто объясним, если учесть то, что помещения гинекологии легко было дезактивировать. Большинство из них было выложено кафелем, стояли столы и другая мебель из нержавеющей стали, стены и потолки были окрашены белой масляной краской. Существовало два душа и ванная комната. Почти идеальные условия для дезактивации. Еще долгие годы этот корпус называли не лабораторный (каким он постепенно стал), а “гинекология”. Случайный свидетель разговора двух хмурых и давно не бритых мужчин в телогрейках поразился бы, слыша, как один из них выговаривает другому: “Твое место в гинекологии. С таким трудом его выбили, а ты по улицам бродишь. Немедленно в гинекологию”. К моему приезду первоначальная радиационная, да и просто чистота была полностью утрачена. Часть комнат использовалась как спальни, другая часть была отведена для работы. В них считали, чертили, подготавливали приборы и градуировали их с помощью радиоактивных источников. В них же приносились эти приборы для ремонта. Приносили после работ на станции и далеко не тщательной дезактивации ( а иногда и вообще без нее). Уставшие, невысыпающиеся люди забывали снимать рабочую одежду. Сняв, бросали, как попало. Конечно, деление на спальни и рабочие помещения было довольно условным — работали всюду, где находился удобный уголок. И пачкали тоже всюду. Что касается гигиены, то на 20-25 человек остался один действующий душ, а о туалетах не хочется и вспоминать. Как говорится в пословице, не было бы счастья, да несчастье помогло. Из Москвы приехал один инженер и привез прибор для работ на блоке. Но еще в разобранном виде. Человек он был очень ответственный и, почти не отходя от своего стола, несколько дней собирал и налаживал этот прибор. Уходя утром из “гинекологии” и возвращаясь в нее поздно вечером, я постоянно видел, как он, согнувшись над столом, что-то паяет или завинчивает. В это время нагрянула проверка наших “накопителей”. “Накопитель” — небольшая таблетка, регистрирующая полную дозу облучения, полученную человеком за время его работы. Он обычно прикреплялся на верхнюю одежду и носился на ней. Периодически накопители сдавали в лабораторию, где таблетку особым образом отжигали, измеряя при этом накопленную дозу, а потом возвращали владельцу. При этой процедуре накопитель полностью “забывает” свою предыдущую историю и снова готов регистрировать дозу. С накопителями мы вели постоянную, тайную борьбу. Дело в том, что человек, получивший дозу в 25 рентген, по требованию медиков, немедленно откомандировывался из Чернобыля. При этом ему выплачивались пять месячных окладов — большие по тому времени деньги. Откуда взялась цифра 25 рентген в соответствующих нормах мне, как неспециалисту, сказать трудно. (Для себя я запомнил, что если полученная доза начинает превышать 100 рентген, вероятность лучевой болезни становится весьма заметной). Сразу же после принятия руководством такого решения общество, работающее на станции, резко поляризовалось. На одном полюсе (впрочем, весьма малочисленном) оказались те, кто захотел поскорей выбраться из Зоны, да еще с пятью окладами. Эта часть, которая впоследствии более всех претендовала на славу чернобыльских героев, обычно пыталась “забыть” свой накопитель и другие виды дозиметров в опасных местах, а потом тихонько вернуться и снова их взять. При контроле обнаруживалась желанная доза и, если, все было проведено достаточно чисто и доказательств жульничества не находилось, герой с почетом и деньгами отбывал на родину. Там он сразу же начинал бороться за всякие льготы с энергией, которую трудно было предположить в облученном человеке. К чести курчатовцев, их подавляющая часть оказалась на противоположном полюсе. Люди, проводящие разведку в полях с мощностями дозы в сотни и тысячи рентген в час, старались всеми способами оставить свои дозиметры в безопасном месте или как-то защитить приборы, только чтобы не набрать роковые 25 рентген и не быть откомандированным из Чернобыля. В этом и состояла тайная война с накопителями. Руководство знало об этом, но смирялось — специалисты нужны были, как воздух. Так вот, проверка нагрянула в лабораторию и накопители у сотрудников отобрали. После снятия их показаний наступило полное недоумение. Давно работающие на блоке демонстрировали самое “примерное” поведение: 10, 12, 15 рентген. А у человека, налаживающего прибор в лаборатории — того самого,— 30 рентген! Откуда? Почему? И расследование показало: рядом с ним, на соседнем столе, лежала рукавица. А в ней кто-то принес небольшой сувенир- источник, создающий на расстоянии 0,5 м, прямо на рабочем месте этого инженера, мощность дозы около 1 рентгена в час. Теперь обратным ходом рассуждений легко было сосчитать, что человек действительно трудился не покладая рук, раз он за 3 дня просидел за своим столом 30 часов. Но всем уже было не до смеха — “сожгли”, как мы выражались, работника, и “сожгли” совершенно бесполезно. Владелец перчатки пожелал остаться неизвестным, инженера с прибором и пятью зарплатами отправили домой, а из Москвы прикатила комиссия. Благодаря этому событию через две недели после моего приезда быт существенно переменился. Заработали ванна, души и все остальное, была проведена повторная дезактивация в комнатах, устроен санпропускник и т.д., и т.п. Полной чистоты, конечно, не добились, но как ее было добиться в Чернобыле 1986 года? Кормили нас очень хорошо. И хотя сами помещения столовых, почему-то всегда полутемные, с толпами людей, одетых в ватники, шапки — все это тоже темных, грязных цветов,— сильно напоминали о лагерях, пище могли позавидовать лучшие московские столовые. Ко времени обеда или ужина у столовых собирались немногочисленные брошенные животные — собаки, кошки, куры. Позже всех осторожно подбиралась лиса. Ее любили и не давали собакам обижать. Мне казалась очень странной походка этого животного: она ходила мелкими и робкими шажками, все время крутила головой. Только позднее я узнал, что лиса — слепая. “УКРЫТИЕ” Работа оперативной группы все более сосредоточивалась вокруг и внутри сооружения, которое строилось и должно было закрыть разрушенный 4-ый блок. Оно называлось “Укрытие 4-го блока”, а потом,-с легкой руки одного из писателей, стало известно под именем “Саркофаг”. Мы уже говорили о том, что 6 мая, через 10 дней после начала аварии, выброс радиоактивности из разрушенного блока, грозивший огромными бедствиями, неожиданно упал в сотни раз. Тогда это приписывали воздействию материалов, сброшенных с вертолетов. Сейчас мы знаем, что материалы не смогли сыграть своей роли. Объяснение выглядит иначе. К этому моменту топливо, расплавившее нижнюю защитную плиту реактора, само растворилось в расплавленных материалах, образовав, никогда еще не встречавшуюся в природе, радиоактивную лаву. Лава растеклась по нижним этажам блока и начала интенсивно охлаждаться. Выброс практически прекратился. “Китайский синдром” — прожигание бетонных плит и постепенное опускание топлива — сработал только для нижней плиты и, отчасти, для пола помещения, находящегося прямо под аппаратом. Опять-таки мы знаем это сейчас, а тогда, в мае 86-го, стало ясно только одно: положение хоть как-то стабилизируется. Теперь было необходимо открытую радиоактивную рану — развал реактора— как можно скорее закрыть, изолировать от окружающей среды. Без этого сильный ветер мог выдувать из нее пыль, дождевая вода, попадая внутрь, насыщалась радиоактивностью и могла загрязнить грунтовые воды, наконец, проникающая радиация угрожала всем, работающим на станции. Проектанты предложили 18 различных вариантов “Укрытия”. Если не вдаваться в подробности, то можно было разделить проекты на две группы. К первой относились огромные сооружения, закрывающие герметичным куполом или ангаром все здание 4-го блока. Старые конструкции вместе со всеми радиоактивными материалами оставались при этом внутри “Укрытия”. В другую группу входили проекты, использующие старые конструкции, как опоры для новых. Остановились на втором подходе. Он обеспечивал большой выигрыш в сроках строительства и в его стоимости. Я думаю, что решение в существовавшей тогда экстремальной ситуации было совершенно правильным. Однако, как это часто бывает, вместо того, чтобы трезво оценить не только достоинства, но и недостатки второго подхода, и начать их немедленно исправлять, об этих недостатках старались вообще не упоминать. В чем они заключались? Используя старые, претерпевшие взрыв и пожар, частично разрушенные конструкции как опорные для новых, необходимо было удостовериться в их прочности, провести необходимые испытания. А провести такие испытания было невозможно — этому препятствовали огромные радиационные поля вокруг и внутри блока. Приходилось многое определять “на глазок”, иногда лишь с борта вертолета. Поэтому степень устойчивости новых, огромных металлических конструкций на самом деле была неизвестна. Заниматься строительством непосредственно у блока, а не в удалении от него (как предлагали проекты первой группы) можно было лишь при использовании дистанционной техники. Такая техника была с удивительной для наших организаций быстротой куплена за границей. Это и специальные бетонные насосы “Путцмайстеры”, которые подавали раствор через длинные шланги, управляемые на расстоянии, и краны высокой грузоподъемности “Демаги”. Механизмы обеспечили возможность быстрого дистанционного строительства. Но… при таком строительстве невозможно использовать сварку, достаточно аккуратно подгонять конструкции друг к другу. И в сооружении остались многочисленные щели. Через эти щели в “Укрытие” попадала вода, а активная пыль вполне могла выходить через них наружу при каких-либо обрушениях внутри. Итак, два главных недостатка — неопределенная прочность сооружения и его негерметичность — стали своеобразной платой за дешевизну и быстроту строительства. Мы забежали вперед. “Укрытия” еще не существует. Идет его строительство и идет с потрясающей скоростью. И мне еще надо найти свое место в чернобыльской эпопее. ЗАПОВЕДИ Прошла ночь и настало утро. Я иду в штаб, а по дороге непрерывно думаю о том, чем буду заниматься. Меня послали сюда в качестве консультанта-физика, но смогу ли я справиться с этой ролью, буду ли действительно нужен? В штабе ждут Легасова. Он должен приехать к середине дня, но появляется только вечером и сразу начинает выслушивать отчеты и раздавать поручения. Моя очередь последняя. “Есть одна задача, которую надо быстро решить. На участке с западной стороны от блока большая мощность дозы. Слишком большая, чтобы разрешить работать строителям. 20-30 рентген в час. Непонятен источник излучения. То ли “светит” стена блока через окна, проломы, трещины. То ли “светит” грунт. Его недавно засыпали щебнем и песком, но может быть этого недостаточно? Надо выявить основной источник и понять, как от него защититься. Что предлагаете? За завтра надо успеть все сделать, послезавтра должны начать работу строители.” Все лица обращены в мою сторону. Все молчат, ждут. В глазах сочувствие — начальство проверяет нового сотрудника. “Надо посмотреть все на месте. Взять дозиметр, свинцовые листы. Сначала измерить дозиметром мощность дозы в месте будущих работ, потом защитить его листами свинца от прямого излучения блока. Так называемая теневая защита. Если показания сильно упадут, то ясно — в основном “светит” блок. Тогда и людей можно защищать экранами, стенками. Если все останется по-прежнему, то, значит, излучение идет со всех сторон, “светит” грунт. Тогда придется подсыпать песок. Но это — если повезет. По закону максимальной подлости скорее всего светит и то, и это. Придется и подсыпать, и стенки ставить. Да еще надо бы взять пробы грунта, в вертикальные трубки. Чтобы знать, сколько песка уже есть и сколько надо досыпать.” “Ладно, действуйте,” — говорит академик. Народ расслабляется, и многие предлагают помощь. Но у меня есть хороший помощник, мой старый товарищ, который тоже приехал вчера; к тому же он прекрасно водит машину, а без машины там делать нечего. Решаем выехать на блок с раннего утра. Вечер, я сижу у себя на кровати и рассчитываю необходимую толщину свинца. Не торопясь входят два старожила, люди хорошо известные мне по институту. Им завтра надо уезжать в Москву после месячной вахты, и я сначала думаю, что они пришли проститься. Но дело оказывается не в прощании. Усевшись на соседнюю кровать (стулья в гинекологии — большой дефицит), один из них говорит: “Саша, слушай, только внимательно. На блок ездить — это не к теще на блины ходить. На книгах и на том, что в институте узнал, там долго не протянешь. Выполнять все обычные инструкции по безопасности — лучше вообще в Чернобыль не приезжать, ничего здесь сделать не сможешь, все СТРОГО ЗАПРЕЩАЕТСЯ. Но ведь авария… Чтобы и работать и жить подольше надо знать правила игры. Здесь много людей обожглось, прежде чем эти правила поняли. Но раз поняли, их еще раз проверять на своей шкуре уже ни к чему. Поэтому слушай и запоминай, как “Отче наш”. Второй вступает в разговор: “Вроде бы даже не правила, а заповеди. Красивее звучит”. “Ну, и как назовем первую?”— спрашиваю я. “Что бы покрасивее звучала”. “Как назовем? ЗАПАХ ОЗОНА!” “Почему так много людей пострадало сразу после аварии: погибли, тяжело заболели, еще заболеют и станут инвалидами? Потому, что они даже не представляли себе, какие сумасшедшие поля радиации бушевали у развала и в помещениях блока. И они шли в эти поля и работали на своих местах. Иногда, может быть это было необходимо, а чаще, я думаю, совершенно бесполезно. А не знали они действительной обстановки, потому что не было нужных приборов. Были переносные, которые показывали до 3,6 рентген в час. А здесь поля в сотни и тысячи. Вроде бы у одного человека из гражданской обороны был прибор ДП-5, до 200 рентген в час. Но ему начальство поверить не захотело. И другому с тысячником тоже не поверили и картограмму, которую он снял, постарались потерять. Так нам на станции рассказывали. Теперь о сегодняшних делах. Пойдешь завтра, вооруженный ДеПешкой — ДП-5. Прибор делали для военных, для гражданской обороны. С ним хорошо измерять, когда радиация ведет себя плавно и когда мощность дозы до 200. А если скачок? Если не 200, а 2000? Бежишь в 3-х рентгенах в час, в таком поле тоже стоять долго не рекомендуется, за угол завернул, а там тысячи — прострел. Стрелка у нашего кормильца ползет медленно, десятки секунд, да еще диапазоны переключаешь. А ты ждешь и набираешь дозу. А в конце, стрелка упрется в 200! Что делать? Сейчас, конечно, есть приборы, показывающие тысячи рентген, но их мало. В обычную разведку не дадут, и они неудобные. А в обычной разведке все необычное и случается.” “Ну, и как выходить из этого положения?”— спрашиваю я. “Используя собственные, родные, органы чувств!” “Но ведь человек не чувствует радиации, всегда во всех учебниках на всех лекциях говорится — без вкуса, без цвета, без запаха?” “Это на лекциях. Потому, что лекторы задержались в Москве и все никак не доедут до Чернобыля. Большие поля имеют свой запах. И если его почувствуешь, никакого геройства не проявляй, а быстро-быстро сматывай удочки.” “Чем же они пахнут?” “Озоном. Первая заповедь: бойся запаха озона. Там, где он есть, поля в сотни и тысячи рентген в час. Конечно, сквозняк может его ослабить, все равно есть шанс попасться, но уж если почувствовал — беги”. “Вторая заповедь попроще: не оставайся без света. Предположим, поручили работу на блоке, в уже освоенных помещениях. Освещение хорошее, яркие лампы. Все равно бери и всюду носи фонарь. И еще спички. Куришь, не куришь, а спички чтобы всегда с тобой были. Объяснять не надо? Вот как первый раз строители силовой кабель при работе перебьют и все помещения без света оставят, то сам все поймёшь”. “Вода на блоке вообще штука очень неприятная. Но вода под ногами — опасность, которую ожидаешь. Пластиковые бахилы, сапоги, от такой воды защитят. Вот падать, конечно, не рекомендуется. Заповедь не в этом. Бойся воды сверху! Смотри, чтобы она не полилась. Входя в помещение, избегай таких мест, где это может случиться. От воды, льющейся сверху, трудно защитить лицо. Она может попасть на маску, а потом добраться и до глаз. Сполоснуть лицо, промыть глаза на блоке негде. Береги глаза.” Разговор наш продолжается долго. “Заповедей” достаточно много. Я бесконечно благодарен друзьям за этот разговор, за предупреждения, которые помогли избежать многих “лишних” рентген. Как эстафетную палочку, передавали члены оперативной группы знаменитые устные “заповеди”. Но потом, по мере улучшения ситуации на блоке, традиция потихоньку забылась. Три раза в жизни я попадал внутри “Укрытия” в тяжелые ситуации. И все три раза потому, что нарушал эти, выстраданные неизвестными мне людьми, нигде не записанные, заповеди. Трудно сознаваться в собственной глупости. Поэтому у меня хватит сил только на рассказ об одном, надеюсь последнем, случае. Если темнота бывает абсолютной, то именно такая, абсолютная темнота окружала меня. Главное — не надо двигаться. Ведь пока еще зрительная память сохраняет представление о помещении, в котором я нахожусь. Начнешь двигаться — и полностью потеряешь ориентацию. Итак, не двигайся, не впадай в панику, спокойно думай. Электричество отключено уже несколько минут, возможно полчаса. Если неполадки начнут ликвидировать, то нет вопросов, можно еще постоять в темноте. Но в душе уже знаю: на это надежды мало, скорее всего совсем ее нет. Сейчас вечер, работы на блоке закончены. В ночной смене у вспомогательных служб людей мало. Если они быстро не справились, то или не знают об отключении (скорее всего), либо подождут до дневной смены. Но мне несколько часов ждать нельзя. И не из-за внешней дозы, она невелика. Из-за большой концентрации радиоактивной пыли в воздухе. Тут с моим, уже проработавшим несколько часов и влажным респиратором не спасешься. Он хорош на несколько минут — заглянул в помещение и побежал дальше. На ночевку в такой ситуации использованный “лепесток” не рассчитывался. Ни фонаря, ни спичек у меня нет. Я самым грубым образом нарушил одну из заповедей, и радиоактивная пыль, с которой последние годы мы вели непрекращающуюся войну, наконец подловила меня самым подлым образом. Путь назад очень труден даже при полном свете. Надо спускаться по двум пожарным лестницам, нагнувшись пролезать через узкие проходы, пробираться среди настоящих дебрей. Ненароком легко забрести в такое место, где уже и внешнее облучение свое возьмет. Станут ли меня искать? Вряд ли. Наряды, в том числе и мой, ребята уже закрыли. И в это время я, пользуясь некими “привилегиями” старожила и начальства, взял ключ и решил заглянуть в это помещение. Крикнул: “Немного задержусь. Идите без меня.” Они посидят в автобусе и решат, что я поехал на “персональной” машине. А я шофера отослал в Чернобыль. И никому, кроме него, об этом не сказал. Главное — не надо терять голову и не надо спешить куда-то идти. Постоим спокойно и подумаем. Время еще есть. Шел четвертый год после аварии — 1990-й. С огромным трудом одно за другим отвоевывались у радиоактивности помещения блока. Отвоевывались, чтобы установить в них буровые станки и с помощью бурения скважин приблизить детекторы к местам скопления ядерного топлива. Помещение, где я оказался в плену у темноты, освоено было уже достаточно давно — больше месяца. Из него была пробурена скважина, и шла подготовка к установке детекторов. Рядом бурили следующую скважину. И вот случилось чрезвычайное происшествие. Из-за неосторожного обращения с керном, вынутым из скважины, часть топливной пыли попала в помещение. Дозиметристы доложили о резком возрастании концентрации плутония в воздухе, в несколько тысяч раз. Работы были немедленно остановлены, комната закрыта, а я решил быстро заглянуть сюда, чтобы представить себе ситуацию … Что вокруг меня? Что может помочь? Где-то здесь есть монтажный стол, на нем лежат подготовленные к сборке части детекторов. Если я не ошибаюсь, на столе валялся чей-то халат. Почему здесь халат? Ладно, это не важно. Важно, что в халате есть карманы и могут быть спички или респиратор. Если человек такой неаккуратный, что бросил здесь халат, то, может быть, он и курит потихоньку на блоке? Таких примеров, увы, много. Раньше комната была вполне благополучная, радиация по нашим меркам очень маленькая. Не ходить же курить в санпропускник. Время потратишь много, а еще больше потратишь сил на дорогу. В общем, себя я уговорил, осталось мысленно уговорить хозяина халата: во-первых, курить, во-вторых, курить на блоке и, в-третьих, забыть в халате спички. Ну, нет спичек, хоть до стола дойти надо: стол — это уже место, уже предмет, а не черная пустота. Комната очень большая. Метров 50 квадратных? Может со страху кажется большой? Надо идти к стене и по стене против часовой стрелки. Не торопись, время еще есть. Стол, халат. Карманы на месте, ни респиратора, ни спичек нет. Вот скотина! Мужик — и не курит! Но я и сам не курю… Не курю, но и халатов не бросаю, не разрушаю человеческих надежд! Думаем дальше… Время еще есть. Неужели у меня нет ничего, чтобы хоть немного светилось? Есть!!! В комбинезоне, на груди я спрятал ручные часы, у них светящийся циферблат. Достаю часы. Время видно хорошо — много уже прошло времени, больше часа, как расстался с ребятами. Свет от часов использовать практически нельзя, он позволяет заметить предмет, только если тот поднести на расстояние 3-5 см. Или часы поднести к предмету. Сел на стул, продолжаю думать. В голову лезет разная чепуха. Не очень оптимистичная. В 1986 году те, кто побывал на блоке, или даже рядом с блоком, начинали страшно кашлять. Практически все. Я помню, как много ночей спал в полусидячем положении и буквально выкашливал свои бронхи. И я был еще далеко не самый “тяжелый”. Первенство по кашлю принадлежало у нас двоим. Один был замечательный физик, очень скромный человек. Слушать его кашель, смотреть на него во время почти не прекращающихся приступов было просто страшно. Лекарства никакие не помогали. Больших усилий стоило уговорить его уехать в Москву и помогать нам оттуда своими расчетами. Уговорили. Я думаю, спасли этим ему жизнь. Теперь он российский академик. По кашель, как сознается, бесследно не прошел. Второй “чемпион” — известный биофизик, мой хороший товарищ. Он не уехал, не хотел, да и не мог, не было равноценной замены. В результате — постоянные и тяжелые заболевания. Когда его вижу, то тихонько молю Бога продлить ему жизнь. Меня, как и всегда, ото всех, в том числе и чернобыльских, болезней вылечила жена. Врачи до сих пор не дали сколько-нибудь внятного объяснения “чернобыльскому кашлю”. Интересно, после того, как я выйду из проклятой темноты, вернется кашель или нет? Но сначала надо выйти. Можно оценить, какую дозу я получаю? Очень приблизительно. Никто до сих пор — ни биофизики, ни медики — не дали нам допустимых доз на поступление в легкие горячих частиц. А по плутонию? Один час в этой комнате — год работы в предельно допустимых для профессионала условиях. Очень приблизительно. Но время еще есть. Кажется придумал! Мало меня мои ученики мучили! Научили соображать, но все- таки медленно. Ведь электрическая сеть, которая повреждена, не единственная в этой комнате. Если собирались установить детекторы, то должен быть распределительный шкаф от другой сети, сети высокой надежности. Такие сети всегда существуют на атомных станциях и имеют много защит от поломок и прерывания электропитания. Мы для своих детекторов использовали именно их. Надо найти этот шкаф и с помощью сверхслабого свечения часов попытаться подключить к его клеммам прожектор, который стоял, я совершенно уверен в этом, стоял в углу. Подключать совсем без освещения — смертельный номер. А так маленькая надежда, но есть. Прожектор сильный. Если подтащить его к двери, можно осветить самую страшную часть пути. Иди и не торопись. Время еще есть, но как мало его, этого времени. Через полтора часа я вышел к санпропускнику. Дежурному дозиметристу сказал, что задержался в другом, чистом помещении. Он уже дремал и не стал меня перепроверять. Только сказал вслед сочувственно: “Грипп у Вас? Сейчас много болеют, вот так же вроде озноб, а сам весь мокрый.” Три дня я отмывал, а лучше сказать, буквально отдирал свою кожу. И кашлял… РОБОТЫ Я собирался описать мою первую поездку на станцию, к четвертому блоку. Рассказать о том, что я чувствовал на 14-ти километровом пути от Чернобыля до ЧАЭС, как непрерывно смотрел на дозиметр, как проезжал мимо знаменитого Рыжего леса и т.п.. Но вовремя спохватился. Практически все журналисты и писатели, побывавшие в Чернобыле, описывали этот путь. Для многих из них знакомство с аварией, собственно, и ограничилось поездкой до станции и обратно. Поэтому можете себе представить, сколько сил и профессионального мастерства было вложено в описание этой дороги. Вряд ли удастся добавить что-либо новое. Я складываю оружие. Мы доехали до блока, чертыхаясь перенесли свинцовую защиту, провели измерения и поехали назад. Как я и предполагал, излучение блока, и излучение почвы давало примерно одинаковый вклад в дозу. Пришлось использовать и теневую защиту, и досыпать песок со щебнем. Дальше пошли будни. В то время многие полосы газет пестрели заголовками типа “Робот идет по блоку”, “Создатели роботов — героям Чернобыля”, “На помощь пришла наша передовая робототехника” и т.п. Поэтому я очень удивился, когда в ответ на мои расспросы, где именно можно увидеть нашу передовую робототехнику, получил совет катиться вместе с ней к… Тут можно сделать небольшое отступление. Вообще, мужское общество, собравшееся в Чернобыле и выполняющее тяжелую и опасную работу, не чуралось крепких выражений. При очень пестром национальном составе, который был мобилизован для борьбы с аварией (особенно это относилось к армейским подразделениям), языком межнационального общения, естественно, стал русский. И русские ругательства держали непререкаемое первенство. На них особенно и не обижались, понимая, что крепкие выражения не столько относятся к родственникам собеседника, сколько к напряженности момента. Переход же на национальный фольклор прямо означал желание оскорбить товарища и, в лучшем случае, кончался дракой. К ругани привыкли, но слова, обращенные к роботам, а точнее к их создателям, своей искренностью и глубиной прямо потрясали. Скоро я убедился, что оценки соответствуют действительности. Оказалось, что уже больше недели как на горизонте появились изобретатели, которые стремились спасти жизнь и здоровье чернобыльцев (а заодно и хорошо заработать) с помощью робота оригинальной конструкции. Начальство требовало немедленных испытаний “спасителя”, а спасаемые упирались и отлынивали всеми возможными способами. Наконец власть и дисциплина победили и робота отволокли на блок. Испытания должны были проводить курчатовцы, которых обучили управлять роботом. Самое печальное в этой затее, как выяснилось впоследствии, заключалось в том, что наших сотрудников заставили расписаться за сохранность робота (он стоил страшно дорого). Вернувшись с блока, участники испытаний хранили загадочное молчание. На все вопросы следовал один и тот же ответ: “Все засняли телекамерой, вечером будем показывать начальству, и вы сами все увидите.” Действительно, вечером состоялась демонстрация телефильма, если так позволительно будет назвать десятиминутный ролик. Присутствовало руководство и члены оперативной группы, а также создатели робота. Один из них выступил с кратким рассказом об огромных возможностях чудесного механизма. Он не догадывался о содержании кадров, которые будут иллюстрировать это выступление. Иначе вся команда изобретателей давно бы уже была на пути в Киев. Сначала на экране появилась картина коридора, в котором должны были проходить испытания. Место это было известно своими большими радиационными полями, которые возрастали по мере продвижения вглубь блока. Робот стоял в боевой стойке, оператор и другие участники испытаний прятались за выступом стены. После коротких приготовлений робот двинулся вперед. Он благополучно проехал метров 8 и застрял, наткнувшись на металлическую трубу, лежавшую поперек коридора. Нельзя сказать, чтобы труба была большая — ее диаметр не превышал 15 сантиметров. По сравнению с самим роботом препятствие выглядело жалко, но тем не менее преодолеть трубу механизм не смог. Далее камера бесстрастно зафиксировала, как двое людей в белых комбинезонах и масках выскочили из укрытия, подбежали к роботу и с трудом перенесли его через трубу. Механизм продолжал свое движение, но, к сожалению, не долго. Через 3 метра он снова застрял. Несколько минут оператор дергал и вертел ручки на пульте управления, но безрезультатно. Робот не двигался ни вперед, ни назад. Камера зафиксировала чей-то голос, который укорял: “Я же предупреждал, что не надо было расписываться за это дерьмо. Опять теперь в рентгены лезть. Зачем ты, Юрка, расписывался?” Снова две белые фигуры метнулись к роботу и развернули его назад. Оператор буквально прыгал у пульта, но робот стоял неподвижно. Наконец, отчаявшись, человек махнул рукой и прекратил попытки оживить механизм. Так прошла минута или две. И вдруг… Совершенно неожиданно и нелепо замахав своими щупальцами и замигав лампочками, робот развернулся, бросился вдоль коридора, заскрежетал и свалился на бок. “Звук! Выключи звук!”— закричал на стоявшего у телевизора сотрудника руководитель испытаний. Но крик этот опоздал. Из динамиков телевизора на зрителей хлынули такие виртуозные ругательства, что почти все невольно встали. Так в торжественной обстановке демонстрация закончилась. Начальство ограничилось только одним вопросом: “Вытащили?” — “Игорь и Юра вытащили.” Такова была судьба всех сложных и дорогостоящих роботов, которые испытывались внутри блока. Они либо застревали в его развалинах, либо их электроника отказывалась действовать в огромных радиационных полях, и механизм “сходил с ума”. Первым успешно действующим роботом, реально помогавшим нам, в 1986 г., был… детский игрушечный танк. В эту историю трудно поверить, но она абсолютно правдива и подтверждается не только рассказами очевидцев, но и десятками минут телевизионных съемок. Сейчас уже нелегко установить кому первому пришла в голову такая идея, но один из членов нашей команды, приехав в Киев, купил этот танк в магазине “Детский мир”. Заплатил он за него 12 рублей, что-то около 5 долларов по тогдашнему курсу. Танк был пластмассовый, величиной с небольшой телефонный аппарат, имел гусеницы и длинный кабель, идущий к пульту управления. По этому кабелю шло питание от батарейки на пульте к электромоторчику на танке и сигналы управления. Танк мог ехать вперед и назад, разворачиваться и тарахтеть, имитируя стрельбу. Последнее свойство на блоке не пригодилось, а остальные были использованы в полной мере. Его переоборудовали: заменили кабель на более длинный(около 10 м) и многожильный, поставили наверх дозиметр, измеритель температуры и закрепили сильный фонарь. Теперь танк не только двигался, но и проводил примитивную дозиметрическую и тепловую разведку, и, вообще, представлял собой своеобразную “охотничью собаку”, которая могла бежать на поводке перед “охотниками” при обследованиях блока и предупреждать об опасности. Несмотря на свои весьма ограниченные возможности, он с честью выполнял работу и относительно легко отмывался от радиоактивности. Танк “дожил” до весны 1987 г., после чего, уже не подлежал дезактивации и был захоронен на блоке. Спасибо тебе, маленький танк! В связи с отсутствием дистанционно управляемых механизмов и для решения ряда других задач по ликвидации возможных аварий было организовано новое учреждение — Спецатом. Ему и поручили создать необходимую робототехнику. Учреждение просуществовало несколько лет, съело огромное количество государственных денег и было ликвидировано. Никаких осязаемых плодов его деятельности не осталось. Чтобы не жечь людей, мы вынуждены были начать конструировать и изготовлять роботы для “Укрытия” своими силами. Первые попытки и, естественно, частые неудачи, в течение 2-3 лет служили поводом многих критических и юмористических выступлений на семинарах и конференциях. Но те, кто работал над созданием роботов, проявляли завидное упорство и продолжали усовершенствовать свои механизмы, понимая, что никакого другого пути нет. И постепенно роботы все успешнее действовали в радиоактивных развалинах. Но это уже другое время и другой рассказ. Пока же только один вид “роботов” реально существовал и продвигался все дальше в огромных полях и в темных, разрушенных помещениях. Это были люди. С чьей-то легкой руки появилось название БИОРОБОТ. И оно надолго прилипло к тем, кто работал внутри и вокруг блока.  Фото — Александр Боровой (справа) и его коллега Александр Перфилов. Из личного архива Александра Борового  Фото — Супруги Боровые (крайние слева) в совместной чернобыльской командировке. Из личного архива Александра Борового А.А Боровой – Мой Чернобыль 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
