08:26 Эвакуация. Часть 1 |
 Через сорок пять лет после начала Великой Отечественной войны снова в нашей стране прозвучало страшное слово «эвакуация». Помню Киев сорок первого, охваченный тревогой, смятение на вокзале — мы жили недалеко от станции. Кто-то уезжал, кто-то оставался, кто-то не верил, что немцы придут в Киев (мой отец в первый день войны сказал, что через две недели мы будем в Берлине), кто-то уже заготавливал продукты, готовясь к оккупации. Никто ничего толком не знал, отчего неуверенность только нарастала. А немецкие самолеты нагло летали над Киевом, и под плексигласовыми колпаками видны были головы стрелков-радистов, победоносно осматривающих сверху древнюю столицу Руси, ее сверкающие золотом купола соборов. По городу ползли зловещие слухи об окружениях, о диверсантах, о парашютных десантах и танковых немецких прорывах, — а мы обреченно сидели дома, никуда не двигаясь, потому что отец уехал в прифронтовую полосу и ничего не было от него слышно. Отец — инженер-автодорожник — работал в управлении шоссейных дорог НКВД, он был членом партии, и мы могли лишь догадываться о том, что ждет под оккупацией семью «энкаведиста» и большевика. Но в один тревожный жаркий день июля 1941-го к нашему старому двухэтажному дому на Соломенке подъехала полуторка, из нее выскочил отец и дал нам полчаса на сборы. Мама металась по квартире, не зная, что брать с собой. Отец говорил, что это ненадолго, на месяц, максимум — на два, до осени, и поэтому теплых вещей мы не взяли, в суете забыв и самое необходимое… Потом в русскую стужу, в Саратове, мы вспоминали этот оптимизм отца, воспитанный газетами, радиопередачами и кинофильмами: перед войной шел распрекрасный кинофильм «Если завтра война». С той поры воспринимаю я эвакуацию — любых масштабов — как огромное несчастье, всегда неожиданное, всегда вызывающее шок и растерянность, независимо от того, плохо ли, хорошо ли она организована. Какой-то исторический ураган вырывает человека с корнями из родной почвы, и очень непросто бывает восстановить жизнь в ее привычных формах. А. Перковская: «Впервые заговорили о возможности эвакуации в субботу вечером, часов в одиннадцать. А в час ночи нам уже дали задание — за два часа скомплектовать документы для вывозки. Меня оставили и сказали, чтобы готовила документы к сдаче. Это сильно ударило по нервам — очень напомнило войну. И у нас, у всех ребят из горкома, до сих пор так и осталось это разграничение: д о войны и после войны. Мы так и говорим: это было до войны. И знаем четко, что это было до двадцать шестого апреля, а это — после того. Если нужно что-то в памяти восстановить. Я начала думать: а что нужно вывозить? Понятно, что знамена, печати, учетные карточки. А еще что? В инструкции просто нет слова «эвакуация» Ничего не предусмотрено на такой случай. А ведь у нас еще три комитета на правах райкома. А с их документацией что будет? Комитет комсомола строительства АЭС находится напротив четвертого блока в здании управления. А комитет атомной станции — немного дальше. Туда тоже нельзя было проехать. Я вызвала зав сектором учета, статистика. Это было ночью. Они быстро пришли, и мы начали думать что делать? Мы собрали всю документацию. Времени считать не было. Сложили в мешки и опечатали. В секторе работали Света, Маша, ребята им помогали. А мы помогали в горкоме партии. Там работала Правительственная комиссия, у них возникли определенные вопросы, в которых они не ориентировались, и нужен был местный человек. Кого-то вызвать, кому-то позвонить. Потом мы пошли в исполком, и мне выдали план 5-го микрорайона. Я должна была там проводить эвакуацию» Л. Ковалевская: «Ночью с субботы на воскресенье легли спать, вдруг звонок в дверь. Часа в три ночи. Соседская девочка прилетает. «Тетя Люба, буди всех, собирайтесь, эвакуация будет». Я включаю свет, слышу — люди в подъезде плачут, бегают, соседи встали. Мать оделась. Ее трясет. Я говорю: «Видишь, я радио включила — глухо. Если бы что-то было — говорили бы по радио». — «Нет, я подожду». Полчаса ждет — нет ничего, час — нет. «Мама, — говорю, — ложись. Ты видишь, ничего не будет». А там люди встали, слезы, кто-то ночью уехал в Чернигов, черниговский поезд в 4 часа утра, со станции Янов». А. Перковская: «В пять утра двадцать седьмого нас отпустили собрать вещи. Пришла я домой. Брат сидит в кресле — не спит. Я сказала брату, чтоб он хоть что-нибудь собрал. Ну, он собрал документы. Я же знала об эвакуации раньше и брату сказала. Поверьте — он взял документы с собой, сменную сорочку и куртку. И все. И я то же самое. Уезжала вот с такой сумкой небольшой. Документы взяла, и все. А потом оказалось… Когда дозиметристы измерили нашу одежду, надо было ее сменить, — оказалось, что не во что переодеться. Меня одевали девочки в Иванковском райкоме. Вообще в спешке ничего не взяли с собой. Тем более — привыкли верить. Сказали нам — на три дня. Хотя прекрасно понимали, что это будет не на три дня, а дольше. Я считаю: очень правильно, что именно так сказали. Иначе мы бы так быстро и четко эвакуацию не провели. Когда утром я пришла домой, через полчаса начали соседи приходить. Успокоила их, как могла. Я не стала говорить, что не будет эвакуации. И не стала говорить, что будет. Сказала: «Соберитесь и ждите сообщений». Успела попить кофе и часов в 6 ушла, опять на работу. Там уже более конкретно прозвучало слово «эвакуация». С нами советовались относительно текста сообщения припятчанам. По памяти могу его примерно восстановить: «Товарищи, в связи с аварией на Чернобыльской АЭС объявляется эвакуация города. Иметь при себе документы, необходимые вещи и по возможности паек на три дня. Начало эвакуации в четырнадцать ноль-ноль». Четыре раза передали. Л. Ковалевская: «Я маме говорю: «Раз эвакуация — значит, не на три дня. Такого не бывает». Детям все взяла тепленькое. Две сумки, продукты. А холодильники забиты, столько денег ахнули, пенсия матери, моя зарплата. Ведь шло Первое мая, Девятое мая. Я все выгребла — и в мусор, все продукты, холодильник отключила, все перекрыла, то, что сварила детям, — в сумки. Полсотни рублей у нас оставалось — взяла с собой. Маме взяла теплую шаль. Себе — куртку, брюки, и все. Пока мама сидела и плакала, я сказала: «Подожди, ты меня не тронь, я соберу сначала все документы». И свои стихи забрала. Черновики, они по блокнотикам были, все собрала и сложила. У меня был «дипломат» со своим имуществом. «А вот теперь, — говорю, — мне ничего не надо». А. Перковская: «Побежали мы в пятый микрорайон проводить эвакуацию. От горкома партии был Маринич Александр Федорович, от горкома комсомола — я. Тут я хочу отметить одну девочку интересную. Работала у меня старшей вожатой Марина Березина, студентка биофака. Муж ее работал на четвертом блоке именно в эту смену. В субботу она не знала во-о-обще — где ее муж, что с ним. Его фамилия тоже Березин. И вот в воскресенье я ее встретила. Она бежит, я говорю: «Что, Марина, прояснилось как-то у тебя с мужем?» Она говорит: «Я уже знаю, что живой, но конкретно еще ничего не знаю» И говорит: «Вам помогать нужно?» Жила она не в моем микрорайоне. Я ей рассказала, что нужно делать, и эта девочка проводила с нами всю основную эвакуацию, даже сама не уехала. Сказала: «Неля Романовна, если нужно помочь, я буду у себя дома и приду к вам в горком». Потом, когда мы провели основную эвакуацию, начали тех, кто укрылся и не хотел уезжать, находить и вывозить. Ну, Марина мне по телефону звонит и говорит: «Пришли за мной. Я могу уже уехать или не могу?» Вот какая девочка!» Ю. Добренко: «Я был ответственным за эвакуацию микрорайона. Координировал работу милиции, жэка и транспорта. Боялись чего? Вдруг пробка где-то возникнет или паника. Я вам скажу так: эвакуация прошла очень и очень организованно. Люди спокойно вышли с небольшими сумками, как было объявлено по радио, собрались возле подъездов, начали подаваться автобусы быстренько к каждому подъезду, милиционер переписывает, люди заходят в автобус и уезжают. У меня в районе было примерно пятнадцать тысяч жителей, мы закончили эвакуацию за час пятнадцать минут. Какие были проблемы? Мы уговаривали, просили людей не брать детских колясок, но коляски несли, потому что маленький ребенок, и никто нас не стал слушать. Громоздких вещей никто не выносил. В среднем брали по две сумки на человека. Молодежь тоже вела себя организованно. Какая у меня еще была проблема? За три часа до эвакуации в моем микрорайоне умер человек. Старый человек, долго болел. Жила молодая семья, двое детей, этот дед жил с ними. А им надо эвакуироваться. Ну, решили вопрос — забрали его в морг. От медсанчасти оставались дежурные, они помогли, похоронили его». А. Перковская: «Мы вывозили свой, пятый, микрорайон последним. Столько времени люди на улице находились… Жарко очень. А уровень радиации повышается. Вот просишь: «Товарищи, заведите детей в подъезды». Послушали, завели. Я отошла, через два дома смотрю — снова дети на улице. Говорят мне: «В подъезде жарко. Попробуйте часами постоять в подъезде». Эвакуация. В то солнечное воскресенье двадцать седьмого апреля тысячи киевлян собирались выехать за город — кто на дачу, кто на рыбалку, кто проведать родственников или друзей. Но что-то, видимо, сломалось в налаженном транспортном хозяйстве города, потому что ряд маршрутов был отменен, а на иных курсировали один-два автобуса. На остановках сгрудились толпы, люди чертыхались, ругали нерадивых распорядителей из автопарков. В Киеве в тот день еще очень немногие знали о беде, что стряслась в 148 километрах. Большинство киевлян не знали, что в субботу по тревоге были подняты автотранспортные предприятия и ночью в сторону Припяти двинулись колонны автобусов из Киева и Киевской области. Были это обычные городские или пригородные маршрутные автобусы, много желтых «Икарусов» с прицепом и «гармошкой». Эвакуация. Представьте себе колонну в тысячу автобусов с зажженными фарами, идущую по шоссе в два ряда и вывозящую из пораженной зоны многотысячное население Припяти — женщин, стариков, взрослых людей и новорожденных младенцев, «обычных» больных и тех, кто пострадал от облучения. Представьте тех, кто покидал свой чистый, молодой, прекрасный город, которым гордился, в котором уже пустил корни, родил детей. Им было дано на сборы жестко ограниченное время, они оставляли свои дома (как выяснилось позже — навсегда) и уходили в чем были, по-летнему одетые, захватив лишь самое необходимое. Но оказалось, что как раз самое необходимое чаще всего и было забыто. Понимание того, что́ для человека самое необходимое, самое важное, пришло позже. И потом, когда появилась возможность вернуться в свои квартиры и забрать некоторые вещи, подвергаемые жесткому дозиметрическому контролю, люди, словно прозрев, бросались не к «престижным» коврам (ворс ковров «набрал» очень много радиации), не к хрусталю, а к тем вещам, что составляли духовную ценность: к фотографиям близких, любимым книгам, старым письмам, каким-то смешным, но памятным безделушкам — к тому, что составляет глубоко личный и очень хрупкий мир человека, живущего не только настоящим, но прошлым и будущим. Все в один голос — и эвакуированные, и врачи, с которыми я вскоре после эвакуации встретился, — утверждали, что не было паники. Люди были молчаливы, сосредоточенны, порою пребывали в шоке и заторможенности, еще не понимая, что произошло, — и оттого ощущая странную беззаботность. Я встречал таких. Почти не было слез, мелких стычек, никто не «качал» права. Только в глазах застыли боль и тревога. Колонны эвакуированных двигались на запад, в села Полесского и Иванковского районов, прилежащих к землям района Чернобыльского. Сам Чернобыльский район был эвакуирован позднее — четвертого — пятого мая. Отец Леонид, священник села Красно-Чернобыльского района: «До аварии в нашем селе большинство населения, считайте, составляли старики. Молодежь в основном работала на атомной станции, имели квартиры в Припяти. Наше село по круговой от Чернобыля в 27 километрах, а если напрямую — совсем близко. На АЭС ездили черниговским дизелем: от нашего села ходил автобус, который подвозил людей до станции Зимовище. В селе нашем примерно триста шестьдесят дворов. К нашему приходу также относились Машев, Усов, Зимовище, Кривая Гора, Староселье, Чапаевка. В приходе по обычным дням пятьдесят — семьдесят человек, в праздники было и по триста — четыреста людей, особенно если такие торжества, как храмовый праздник Михаила Архистратига или Пасха. Тогда к нам даже Белоруссия приходила. Храм мы ремонтировали с 1980 до 1985 года. Сделали все, что положено в храме: новую живопись, иконы, украшения, и снаружи был покрыт храм, покрашен, забором огражден. Как пасхальная писанка был наш храм очень красивый. Я здесь с 1979 года работаю — и до самой аварии. Наша церковь по размеру больше чернобыльской. Деревянная, светлая, светло-голубая. Колокольня была, колокола. Правда, звонить в колокола нам запрещали. Посчитали, понимаете, что школа рядом с церковью… Двадцать шестого апреля, в субботу, я ехал в свой приход. Сам я житель Чернобыля, родился там. И у меня был дом в Чернобыле. Все мои родственники жили в Чернобыле. И сейчас там на вахте тетя моя работает, сестра, зять. И вот в тот день меня очень поразило — так тихо в городе. Я сразу не понял — в чем дело. Когда уже пришли на переправу к речке Припять — там летом паром работал, а зимой по льду переправлялись, — я слышу, разговоры разные ходят. Говорят — какие-то неполадки на АЭС. Когда мы переехали через Припять, едем на Красну, видим, возле Зимовищ ходят дозиметристы. Это было где-то в половине третьего. Дозиметристы мерили приборами фон в Зимовищах. Приехал я в село, там все спокойно, без всякой паники. Но когда со смены приехали дети наших стариков, которые работали на АЭС, то пошли разговоры. Правда, никто не думал, что такая сильная авария. Думали, что там уже потушили… потому что когда-то там что-то небольшое было, так тогда все быстро закончили, без всякой паники. Сажали огороды. Я отслужил службу в субботу и воскресенье. Нормальная служба, без всякого испуга, без страха. И вот я двадцать седьмого, в воскресенье, возвращаюсь домой, в Чернобыль. А в это время уже Припять эвакуировали… Жена моя в субботу узнала, что будто бы хотят эвакуировать, поехала в Припять и забрала детей — дочь с зятем и внучкой, они на атомной станции работали. Чтобы дети были при месте. Я приезжаю, она мне это рассказывает. Ну, мое мнение такое: у нас сейчас наука большая — значит, все неполадки уладят. Правда, жена немного в панике, я успокаиваю ее… Она хочет детей забрать и в Киев поехать. Я говорю — никуда. Или потушат, или что-то сделают, или будет какой-то приказ. Не людские досужие разговоры, а приказ. В понедельник и вторник я был в Чернобыле, в Красно не ходил. Уже видел и дозиметристов, которые вокруг все проверяли, и тех, кто землю на вертолеты грузил. А в среду приехали за мной из Красна. Там умер человек, ему было лет сорок пять, но он давно болел. Уже военные поставили понтонный мост через Припять. Переезжаем. И что интересно? Люди послали за мной человека с мотоциклом. И сказали: если не приедет батюшка — значит, дело плохо. Приезжаю. И село все возрадовалось. Я говорю: «Что такое с вами?» — «А мы загадали себе: если вы не приедете, батюшка, — значит, неважные дела». — «Ну, приехал, как видите». Отслужили мы в церкви, похоронили его. А затем начались предпасхальные богослужения — и все дни подряд я служил… Первого мая был страстной четверг. Прихожане ходили в храм, молились. С первого же дня аварии, надо сказать, мы молились, чтобы Господь помог. Молились за благополучие, чтобы был народу спас. Потому что к кому верующие обращают в годину испытаний свои взгляды? К Спасителю. Наше село близко было от АЭС, мы все видели, что делается на станции. Церковь стояла на возвышенности. На окраине жила одна наша прихожанка. Так из ее хаты было видно, как с вертолета мешки на станцию сбрасывают. В пятницу, второго мая, я служил в два часа дня. Мои прихожане говорят: приехали из Чернобыля, из райкома партии. Будут что-то сообщать. Собрали сход посреди села, и представитель райкома сказал, чтобы к шести часам вечера люди собрались — будет эвакуация. И мы дожидались вечера. Я был среди людей, ходил по больным, причащал тех, кого надо было причастить. Там были старики и старухи, больные, которые годами лежали… А представители райкома и местного совхоза говорили, что выезжаем на короткое время, чтобы брали с собой еду и белье на три дня… Мы ожидали, но вечером никто не приехал. Только в два часа ночи приехали машины… забирать скот. Что тут началось! Записывали данные — кто сколько сдает скота, его вес — и брали на машины, отправляли по назначению. И вот когда сдали скот, настало утро — и уже люди стали собираться. Мне старики, которым лет по семьдесят пять — восемьдесят, говорят: «Остаемся, батюшка, здесь. Не поедем никуда. Все равно помирать». Я говорю: «Дорогие, вы знаете, ваш день смерти еще не пришел. Зачем же оставаться? Раз нас везут отсюда — значит, надо сделать то, что положено. Ведь мы вскоре назад вернемся». Мы рассчитывали на то, что, может, на месяц, не больше мы едем… Вещей особых никто с собой не брал. Я лично свои вещи оставил — ризы, рясу — все в Красном оставил. И из церкви ничего не брали — ни икон не забрали, ничего из убранства. Мы закрыли церковь, ключи староста взял, я говорю: «Сдашь митрополиту». Ничего не опечатали, просто закрыли. И ключи от церкви сейчас у митрополита. Но потом уже ничего мы не смогли забрать: село попало в мертвую зону. И вот вы знаете, когда с людьми по душам поговоришь, они соглашаются. Говорю: «У вас же есть дети, внуки, невестки… Надо вместе ехать, зачем же расставаться?» Где-то в восемь часов утра приезжают автобусы, и людей постепенно забирают и вывозят. Из Красна когда выезжали — каждому жалко свой дом, люди плакали. Крестились, каждый осенял себя крестным знамением для того, чтобы вернуться. Даже было такое: подошел ко мне один руководитель из Зимовищ и говорит: «Батюшка, если когда вернемся сюда, то придем в церковь и в честь этого по сто граммов с тобой выпьем». Говорю: «Я непьющий». — «Ну ничего. Ты батюшка, а мы комму листы, когда придем сюда и бояться ничего не будем, разопьем по сто граммов за такую радость. Только бы вернуться… Нас вывозили через Чернобыль. Я приехал в Чернобыль, зашел домой, чтобы забрать свои документы. А мой сын работал в это время в Чернобыле, на почте. Он тоже ходил на помощь атомной. Они грузили песок в мешки. Он говорит: «Папа, завтра наша почта будет выезжать, ты сегодня не уезжай. Вместе выедем». Я остался с ним. Жена к тому времени уже выехала с детьми… Было это с субботы на воскресенье, с третьего на четвертое мая. Как раз на Пасху. Вечером я пошел в чернобыльскую церковь, на всенощную. Там отец Николай, настоятель этой церкви, службу правил. У меня не было ризы — я все в Красно оставил. Был в штатском платье. Народу на богослужении было мало — человек шестьдесят. А там, бывало, до тысячи людей на праздники собиралось. Уже все знали, что началась эвакуация, многие уже выехали… На этой службе отец Николай говорит: «Помолимся Богу, чтобы беда эта ушла с земли нашей…» Куличи святили, а после полуночи пели «Христос воскресе» и «Аллилуйя». В три часа ночи служба закончилась. Я пошел домой, а в воскресенье в девять утра мы выехали из Чернобыля. Жена была с детьми и внуками у своей сестры в Борисполе. А мы с сыном поехали, как и все, в Бородянку. Там в селе Мирча мне приход выделили. Там есть церковь. Община и сельсовет нашли домик, определили у хозяйки. Люди приняли хорошо, сочувственно. После эвакуации я проходил комиссию, кровь сдавал на анализ. Одежду мою проверяли, волосы. Сказали, что высокая радиация; одежду надо было сдать в обработку. В Мирче все время приходили ко мне люди, просили молебен отслужить, чтобы беда эта закончилась как можно быстрее. Чтобы Всевышний надоумил человека — как с несчастьем этим справиться…» Во время рассказа отца Леонида всплыло в памяти воспоминание о Пасхе — празднике весны и возрождения жизни, который встречали мы когда-то с женой и дочерью в живописнейшем местечке Седнев на Черниговщине: небольшая чистая речка Снов полнилась водой, сады цвели, все ликовало, все было торжествующе зелено — и заливные луга, и леса, и склоны холмов. Зелено и — тогда еще — весело. Теперь же, в 1986-м, каким-то зловещим и пророческим символом казалось совпадение дат, разделенных почти двумя тысячелетиями. День, когда истощенный, замученный пытками и распятый молодой человек воскресал в сознании людей, любящих его, утверждая надежду на бессмертие, неуничтожимость бытия. И день смятения, недоумения и ужаса, когда сама идея жизни была попрана смертоносным излучением, что на беду себе создал человеческий разум. 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
