23:32 И.О директора Чернобыльской АЭС. Часть 1 |
 Известие об аварии на Чернобыльской АЭС застало Юрия Парфеньевича в командировке, в братской Венгрии на атомной станции «Пакш». Из командировки его отозвали, и 20 мая он принял Чернобыльскую АЭС в качестве исполняющего обязанности директора АЭС. Принял в самое тяжелое для нее время, чтобы участвовать в ликвидации последствий аварии и подготовить станцию к предстоящей работе. – Как вы узнали, что случилось в Чернобыле? – Я работал в Венгрии, но все равно постоянно следил за новостями, что происходит на наших станциях и, конечно, с первым же известием о Чернобыльской катастрофе позвонил на Смоленскую АЭС заместителю директора по ядерной безопасности В.И. Комарову и спросил: «Что происходит?» Он высказал лично свое мнение, что, похоже, взорвался бак отвода водорода из системы охлаждения защиты реактора, который находится в стене под кровлей реакторного отделения, в нем, видимо, скопился водород, который и рванул. Только перед Праздником Победы 9 мая я дозвонился до заместителя начальника ВПО «Союзатомэнерго» Вазгена Казарова. Он сказал, что произошла серьезная авария, и нам всем предстоит очень сложная работа: «Готовься и ты». И все, больше никакой информации. Затем мне позвонил первый заместитель министра Минэнерго Г.А. Шашарин и сказал: «Ожидай, мы тебя внесли в списки. Вызовем. Все побываете в Чернобыле». И положил трубку. Вызовут, так вызовут, но уже через пять дней позвонили из нашего представительства из Будапешта: «Тебе предстоит в 24 часа вылететь. Сдавай свои дела и вылетай». Я оставил там семью, и 19 мая был уже в Москве у начальника ВПО «Союзатомэнерго» Геннадия Анатольевича Веретенникова, там же был и Шашарин. А в это время приехал туда с совещания в правительстве главный инженер «Союзатомэнерго» Борис Яковлевич Прушинский, где получил задание от Бориса Евдокимовича Щербины срочно назначить директора на ЧАЭС, взамен отстраненного 16 мая 1986 года Виктора Петровича Брюханова, но только со станций с РБМК. Веретенников смотрит на меня и говорит: «А вот и новый директор». Тут же выписывают мне командировку и поручение, что назначаюсь исполняющим обязанности директора ЧАЭС и предложил срочно вылететь в Чернобыль: «Не теряй времени, в 14.30 из аэропорта Быково следует спецрейс в Киев. Вылетай и принимай ЧАЭС». Я прошу рассказать поподробнее хоть что-то об аварии, на что он мне ответил: «Разберешься на месте, сейчас не до того». Из разговоров я понял, что фактически на станции уже не было никакого руководства, так как В.П. Брюханов уже отстранен, а Н.М. Фомин только исполнял обязанности главного инженера, но не влиял ни на что, даже в заседаниях Правительственной комиссии (ПК) не участвовал, занимался обслуживанием остановленных энергоблоков. Я успел на самолет, в котором летели довольно мрачные проектировщики из Гидропроекта, каждый вез с собой кипу чертежей, которые я помог им нести. Немного от них узнал о происходящем. Прилетели в Жуляны, где нам подали какой-то старый, можно сказать допотопный автобус. Первое, что бросилось в глаза, когда подъезжал к Чернобылю — это военная техника разных калибров, разного назначения, которая медленно двигалась в нашем же направлении. Ехали долго, прибыли в Чернобыль уже ночью и все сразу разошлись. А я и не знаю куда идти. Проектировщики пригласили к себе. Нас встретил Владимир Семенович Конвиз и забрал меня в гостиницу, где они жили. Было очень жарко. Перед входом стояло корыто, где они мыли ботинки, в которых пришли. «А как же, мы делаем все, как ты нас учил», — пояснил В.С. Конвиз. Пришли к нему в номер и всю ночь до трех часов проговорили. Владимир Семенович все рассказывал и рассказывал. Он спросил: «В качестве кого ты приехал?» — «В качестве директора». — «Ну, слава Богу, а то у нас из-за отсутствия единого руководства на станции столько проблем. Председатель Правительственной комиссии дает команду выдать такие-то чертежи, утром получаем задание, вечером я должен их сдать. Часть здесь делаем, часть самолетом привозим. Отдаем эти чертежи, а через сутки не можем найти не только чертежи, но и тех, кому их отдали. И опять нас ругают на Правительственной комиссии: «В чем дело? Где чертежи?» Давай с тобой схему заведем, как в старые добрые времена. Ты директор, мы тебе их отдаем, а ты уж отвечай дальше за их продвижение по исполнителям». Ну что ж, я согласился. Утром сходил на заседание ПК, представился Председателю. В общем зале райкома, где все руководители организаций располагались, поставил стол с табличкой «Директор Чернобыльской атомной станции», на котором уже лежала гора документации и чертежей. А я даже исполнителей всех не знаю. Ни секретаря, ни работников техотдела, никого нет. По старой привычке я должен заглянуть в каждый чертеж, зарегистрировать, посмотреть и направить за своей подписью исполнителю. Получилось, что через сутки монтажники опять жалуются на ПК, что чертежей нет. Председатель на меня уставился: «В чем дело?» Пришлось сказать, что чертежи задержались у меня, все быстро посмотрел и подписал в производство. Вот так и началась моя работа.  Пропуск Ю.П. Сараева на ЧАЭС в 1986 г. Вечером следующего дня, т.е. 22 мая, я выхожу из ПК и вижу на улице Николая Александровича Штейнберга. Спрашиваю: «Коля. Что ты делаешь?» — «Да я здесь со второго мая, в командировке, с Курской АЭС приехал. Здесь творится что-то невообразимое. На промплощадке команды выполняются кому как заблагорассудится. Всю территорию засыпают сухим бетоном. Команды идут сверху, в то время как расположение станции никто не знает, ни строители, ни монтажники и особенно войска, а им же задания надо выполнять». — «Ты не уезжай сегодня, — попросил его, а он жил на объекте ГО на площадке, — оставайся здесь, подумаем, как действовать». А в течение этого дня, мне надо было найти, где развернуть свою дирекцию, помещений же нет. И мы пошли с ним искать. Походили по городу Чернобылю, и нашли незанятое помещение училища ПТУ. Я захожу туда, а там охранник стоит, и он меня узнал. Я спрашиваю: «Ты что здесь делаешь?» — «Охраняю». «А что ты в нем охраняешь?» — «Сказали охранять. Уже почти неделю, никого не пускаю». — «Пойдем, посмотрим». Вижу, что везде чистота, порядок. Позвонил в штаб комиссии, который работал круглосуточно, и передал, что я здесь располагаюсь, и здесь будет дирекция станции. В кабинете директора училища все сохранилось, включая холодильник. Я попросил военных и специалистов, чтобы к вечеру установили телефонную связь со штабом, а охранника попросил организовать пару коек и сделать запас какой-либо еды. «Хорошо, будет сделано». Смотрю парень толковый. Пошли мы дальше и вечером после заседания ПК Николаю Штейнбергу говорю: «Пошли ко мне, там переночуем, все расскажешь». А тут видим, что банька топится. Заходим, а это оказалась городская баня, и навстречу мне выходит Рязанов — начальник цеха дезактивации с Кольской станции. Это был первый, кого я встретил с действующей АЭС. Он со своей бригадой развернул работу по стирке спецодежды, запустил городскую баню и все это отлично организовал. Красота! Я похвалил и спросил: «А помыться-то можно?». Мы попарились с Колей, приходим ко мне, а в холодильнике все лежит, и выпить, и закусить. Поужинали. Николай мне рассказал, что дирекция, как хозяин станции на промплощадке отсутствует, некому ни показывать, ни координировать работу, ни допускать исполнителей к работе. Каждый сам по себе выполняет оперативные поручения ПК на свой страх и риск. Отсутствует координация действий военных, строителей, монтажников непосредственно на площадке АЭС. А они же не знают расположения ни объектов, ни помещений. Отсутствие хозяина станции приводит к путанице, излишней суете и нервозности. «Вот увидишь, как это бестолково. Надо что-то делать». И мы решили написать прямо сейчас Положение о взаимодействии всех приданных сил, включая военных, с Дирекцией ЧАЭС, и утвердить у Председателя ПК, чтобы на промплощадке все работы делали только по координации и согласованию с дирекцией станции. А также заявить, что мы приступаем к выполнению своих прямых обязанностей и только по нашему допуску, при нашем наблюдении, при нашей координации выполнять все работы непосредственно на промплощадке АЭС. Мы со Штейнбергом написали проект такого Положения. Решили дать этот документ на утверждение Председателю ПК утром до начала заседания. Легли спать в два часа ночи. Вдруг в три часа ночи звонок. Темно. Я не могу понять, то ли я в Венгрии, то ли в Москве. Соскакиваем. Звонит дежурный круглосуточного штаба: «Мне директора, пожар на 4-ом энергоблоке станции. Высылаю в ваше распоряжение дежурную машину «Волгу». А я, когда вечером пришел к себе, телефоны проверил, все работает, и доложил начальнику штаба, где я нахожусь, попросил его записать мой номер телефона и мой адрес. И он по этому телефону позвонил, поднял меня и быстро отправил ко мне автомашину. Мы с Николаем выскакиваем на улицу и прямиком на станцию. В Копачах перегрузка была, но мы, не обращая внимания, прямо к АБК подъехали и пришли в штаб ГО. Первое, что увидел там — это солдат и двухъярусные койки, на которых они спят, а в помещении стоит острый портяночный запах. Прошли в командный пункт. Спрашиваем: «Что и где горит?» Нам сказали, что где-то в районе деаэраторной этажерки под блочным щитом на 6-7 отметках в кабельном коридоре. Это такой кабельный полуэтаж, где проходят все кабели. Их тьма тьмущая, и вот они загорелись на 4-ом блоке. Мы туда прошли по 12-й отметке, по отметке ГЦН. Решили вскрыть проем, он закрыт плитой. С помощью крана, который был в рабочем состоянии, вскрываем плиту, и у нас получился доступ в кабельный канал. Дым идет где-то дальше, а мы были на подступах. Вместе с руководителем военной пожарной части решили туда спускать пожарников и тушить. Радиационная обстановка позволяет, сделали все замеры в кабельном коридоре. Пожарная команда уже прибыла во главе с подполковником М.В. Максимчуком. Как быть? Мы говорим: «Давай трех человек. Спускаем их по лестнице, и подаем им брандспойт. Дозиметрист замеряет и делает расчеты, сколько можно там находиться». Потом объясняем первому пожарному: «Вот ты спустишься с брандспойтом, привяжи его к лестнице, второй пойдет, пусть тащит дальше, сколько сможет, опустит ниже и там привяжет, где остановится. Время вам даем 5–6 минут. Потом пойдут другие вам на замену». Мы пожарных сопровождали, чтобы они не заблудились, они же помещения наши не знали. Вот таким образом доставили брандспойт к очагу и там тушили. Это заняло несколько часов. Затем кабельный туннель заполнили противопожарной пеной для предотвращения повторного возгорания кабелей и распространения по ним огня с четвертого на третий энергоблок. Где-то к 10 часам утра пожар был потушен. Все обесточили, сели в автомашину и приехали в Чернобыль. Заходим в Горком партии, Правительственная комиссия вся в сборе. Им в 6 утра позвонили, они собрались, получают информацию, отдают команды. Обычно они начинали заседать утром в 10 утра, и к 11 уже все расходились, а тут все сидят. Мы входим, В.М. Максимчук доложил, что пожар потушен. А в это время появляются наши два зам. министра Минэнерго, они к 10 приезжают, а ПК уже с 6 часов заседает. Все уже закончилось, а они даже не знали о пожаре, так как им никто об этом не сообщил. Они так возмущенно меня спрашивают: «Почему нам не сообщили?» А это мои зам. министры, и я им подчиняюсь. Я говорю: «Слушайте, вы уже здесь больше недели, а я только вчера приехал и меня почему-то нашли. А где вы спите, откуда я знаю, да и кто- нибудь еще знает? Вот вас и не нашли». Вот так закончилась история с этим пожаром. Затем я своим приказом утвердил комиссию по расследованию причин возгорания. Руководителем комиссии назначил Ю.А. Каменева, высококлассного специалиста. Комиссия установила, что пожар возник из-за неполного обесточения кабелей, составили Акт расследования и передали в ПК. Разные ситуации и ЧП были во время ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, но люди относились к ним как к очередной сложной задаче, которую нужно решить и не задумывались, что совершают какой-то подвиг. Владимиру Михайловичу Максимчуку, руководившему подразделением пожарных при тушении этого пожара, впоследствии, правда уже посмертно в 2003 году было присвоено звание Героя Российской Федерации «За мужество и героизм, проявленные при выполнении специального задания Правительства». – А как же ваше «Положение»? Вам удалось его подписать у Председателя ПК? – Теперь вернемся к нашему «Положению о координации работ на ЧАЭС». Когда мы со Штейнбергом этот документ подготовили, то на вечернем заседание ПК решили подойти к Председателю, показать это «Положение» и сказать, что мы приступили к работе, и координация должна быть на площадке только через дирекцию ЧАЭС. А поскольку наши руководители — зам. министры Минэнерго могут сказать, что мы опять своевольничаем, то я к ним подошел и показал этот документ, и сказал, что хотим подать Председателю ПК на утверждение. Они в два голоса обрушились на меня: «Не своевольничайте, поручено ликвидационными работами заниматься Минсредмашу, вот и пусть делают, а мы тут выполняем отдельные поручения ПК, которые нам выдают на комиссии, и все». И опять на меня так строго посмотрели. Ну, думаю, ладно, не лезть, так не лезть. И в тоже время, что мы зря сидели и разрабатывали это «Положение» со Штейнбергом? ПК заканчивает работу, все садятся по автомобилям, мы подходим к Касьянову, помощнику Председателя ПК, и я ему подаю эту бумагу: «Обсудите с Председателем, то, что мы написали». И пошли на ночной отдых. Утром приезжаю на заседание ПК. Председатель зачитывает наше «Положение» и спрашивает: «Кто это сделал?» Я встаю и говорю, что я такой-то. «Ну, наконец-то Минэнерго проснулось». И меня спрашивает: «Что вам нужно чтобы все это реализовать?» — «Нужно, чтобы сегодня в три часа дня, в нашей дирекции собрались представители всех приданных сил, включая военных. И мы с ними согласуем, как действовать на промплощадке». — «Слышали, чтобы все были у него». В три часа приходим, строители, монтажники, люди в погонах окружили меня и дают мне свои предложения. Ну и отлично! Я зачитываю окончательно согласованное с ними «Положение», прошу всех расписаться, что ознакомились. Все. Теперь на площадке появился хозяин. Днем прихожу к Касьянову. Он внес небольшую правку и спрашивает: «А как вы документ назвали? Штаб оперативного управления? А сокращенно-то как будет? ШОУ?» И смеется. А потом рассказал, что так иногда бывает. Мы посмеялись и придумали новое название. – Как все это ваши зам. министры восприняли? – А что? Председатель сказал, что «Положение» подписано и все приняли к исполнению. Что еще нас к этому натолкнуло? В первый же день, после ночного приезда, я решил поехать и посмотреть с дозиметристом и водителем бронетранспортера территорию. Елки-палки! Кучи какие-то из сухого бетона везде понасыпаны. Оказывается, что было принято решение засыпать всю территорию сухим бетоном, разровнять, полить водой, чтобы все это запечаталось. Мы едем на бронетранспортере, и вдруг перед нами самосвал развернулся, высыпал кучу сухого бетона и умчался. И эти кучи по всей промплощадке лежат. Все колодцы, все коммуникации, все подряд засыпают. Что творится? Я говорю водителю: «Ну-ка, разворачивайся». Начали разворачиваться и забуксовали в этом песке. А за бортом 40 рентген. Внутри 10 рентген. Как-то надо выбираться, а заехали мы далеко. Эти кучи пылят еще, ветер их раздувает. Я говорю: «Давай потихоньку выбираться». Бронетранспортер буксовал, буксовал и потихоньку задом выехал. И утром на ПК опять докладывают, что столько-то завезено машин с сухим бетоном. А на площадке ветер гуляет, все в воздух поднимается. Строители жалуются: «Кто придумал эту затею с сухой смесью?» Ну, и я тут еще добавил на ПК: «Я вчера ездил, мало того, что все пылит, так мы же все зальем, и все схватится бетоном, а что потом делать? Долбить? Колодцы, ливневка, все же забьете». Председатель тут же дал команду все прекратить. Я вижу, что на меня так косо поглядывают мои руководители. Это заметил председатель, позвонил в Минэнерго и попросил их отозвать. Их отозвали, и больше я их не видел. Или вот еще случай. На объекте ГО в АБК сидим мы за своим столом, и Николай меня толкает: «Прислушайся, что там, у военных делается за соседним столом». Там стоит какой-то майор и ставит задачу молодым солдатам: «Подойти туда-то, взять лопату, погрузить куски в бочки и т.д.». Он дает им поручение около главного корпуса расчистить площадку. Подхожу и спрашиваю: «Товарищ майор, расскажите, что вы делаете?» — « У меня боевая задача убрать графит и куски твэлов». — «А как ты собираешься это делать?» — «А вот пойдут сейчас солдаты, в бочки погрузят, и мы их потом увезем». — «Ты представляешь, что ты же облучишь всех!» — «Мне поставлена боевая задача, и через четыре часа я должен доложить, что задача выполнена». — «А ты можешь отложить эту команду на время?» — «Нет, не могу, у меня боевой приказ». — «Кто твой руководитель?» Он называет телефон. У меня уже был телефон генерала армии Герасимова. Он сидел всегда рядом с Председателем ПК на заседаниях, и мы с ним сразу же познакомились. Это командующий Юго-западных войск Одесского военного округа. Я набираю его телефон и докладываю обстановку, что при такой команде люди переоблучатся. «А что делать?» — «Сейчас не могу предложить, но так нельзя». — «Вот вы все нельзя, нельзя, а выполнять-то надо». — «Дайте мне полчаса, и мы что-нибудь придумаем». — «Ну, хорошо, дайте трубку майору». Мы разобрались вместе с офицером в этой ситуации, рассчитали время пребывания солдат на уборке этих кусков графита, но предварительно что-то убрали дистанционно. Вот такие эпизоды были там частенько. Как вчера все было, каждый день можно в подробностях вспомнить. – Вы там так и жили в училище, где оборудовали комнату? – Да, так там и жил. В начале июня приехал Г.А. Веретенников с командой и привез Э.Н. Поздышева. Эрика Николаевича официально утвердили директором ЧАЭС, а я временно был там прикомандирован. Поздышев проворчал: «Что-то я стал часто тебя менять?» А я ему Смоленскую АЭС в феврале сдавал, когда уезжал в Венгрию. Он там меня сменил, а в июне уже менял в Чернобыле. Веретенников пояснил: «Мы долго советовались и решили так, пока он на Смоленской не втянулся, мы его сюда перебросим, а ты возвращайся туда работать. Сейчас П.С. Непорожний приказ подписал, ты отзываешься из Венгрии и снова назначен директором САЭС». Эрик Николаевич попросил: «Побудь со мной недельку, помоги войти в курс дела». Но неделя это много, потому что я теперь уже с момента подписания приказа отвечаю за Смоленскую, которая стояла на ремонте. Я в Чернобыле три дня еще с ним побыл, все показал, сдал ему все дела и решил уехать. И далее к Чернобылю я был привязан в течение всего 1986 года в качестве подменного директора, когда Э.Н. Поздышев уезжал в Москву на кратковременную передышку. В эти дни, когда я был на ЧАЭС в конце мая приехал министр Минсредмаша Е.П. Славский: «Вы директор станции, покажите мне ваше хозяйство». С ним группа идет, но он всех остановил, а пошли только я, его помощник и дозиметрист. Идем по машинному залу от первой турбины до конца. Идем, идем, а дозиметрист мой идет рядом и шепотом мне называет фон: «Один рентген, два, три и т.д.». Подходим к турбогенераторам 4-го энергоблока, к завалу, и он шепчет: «40 рентген». Я говорю: «Ефим Павлович, дальше лучше не ходить». Он поворачивается к дозиметристу и говорит: «Ты что там шепчешь, я и так все сам чувствую». Потом произнес сакраментальную фразу: «Не бывает добра без худа. Ладно, надо работать». До отъезда с ЧАЭС я вызвал туда моего зама со Смоленской станции Владимира Ивановича Комарова, который там побыл со мной несколько дней. В один из этих дней он приходит ко мне и говорит, что обнаружен мелкодисперсный металлический стронций на всей территории. Я говорю: «А ты можешь спектральный анализ сделать?» — «Нет, здесь не могу, фон большой, но давайте возьмем пробы и на Смоленской сделаем». Набрали полный багажник всяких проб, сели в машину и понеслись с огромной скоростью. Подъезжаем к постам, а у них уже за 10-15 метров зашкаливают все приборы. «Откуда вы?» Мы показываем удостоверения, быстро объясняем. «Поезжайте скорее». Мы ночью на Смоленскую примчались, машину бросили на территории, выставили знак «Не подходить», а сами в санпропускник и часа 3-4 отмывались. Сделали анализ и действительно первые же анализы показали, что в воздухе, грунте присутствуют компоненты живого ядерного топлива. Я, как-то в те дни приехал в пионерлагерь «Сказка», где проживал сменный персонал дирекции, и мне дозиметристы такую маленькую пленочку принесли, положили на прибор, а стрелка зашкаливает. «В чем дело?» А между пленками малюсенькая, практически невидимая частица стронция. Вот чем мы дышали, даже за 50 км. Вот тогда и стали исследовать, что же за шлейф тянется через вентиляционную трубу АЭС, возвышающуюся над разрушенным реактором, и рассеивается вокруг. Я одну ночь в «Сказке» ночевал, и такой эпизод там был. Зашел в ангар уже ночью, где выдавали чистую спецодежду, а старую сбрасывали. Переодеваюсь и три женщины ко мне с вопросами: «Сколько времени мы здесь будем? К зиме-то переедем в Припять?» А им говорили, что месяца через три они смогут вернуться домой. Я не знал о такой установке и говорю, что неопределенно, но дай Бог года через четыре. Когда сказал это, они как зарыдали. Вот такие эпизоды были. Я их долго потом не мог успокоить. А Владимир Иванович Комаров вернулся в Чернобыль. Его командировка затянулась на три года. Как главный инженер всей зоны, он занимался координацией работ, проводимых различными специалистами и ликвидаторами. В определенные периоды их насчитывалось до 300 тысяч человек. 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
