Name: Из воспоминаний ликвидатора. Часть 1
Start: 2026-09-04
Location: Из воспоминаний ликвидатора. Часть 1

14:31

Из воспоминаний ликвидатора. Часть 1

ЛИКВИДАЦИЯ

Май 1986-го. Вызвали на очередные сборы. Но что-то уж слишком много народу: забили весь первый этаж медучилища. Информации - ноль. Взопревший, от суетливой беготни, военком, знающий, судя по всему, не больше нашего, скрашивает часы ожидания бесконечными построениями и перекличками:
- Иванов!
- Я
- Петров!
- Я
- ХАрьков!
...
- ХАрьков! Нет что-ли ХАрькова?!
Из заднего ряда: - Может, ХарькОв?
А... Да... ХарькОв... Разойдись.

И опять ждем. Вдруг, как сквозняком, по толпе: Чернобыль! Там же авария! Нас, наверное, туда. И хотя тут и там слышны возгласы: - Брехня! Не могут без нашего согласия! Как-то сразу поверилось, что не брехня, и что очень даже могут.

Постепенно, от вынужденного безделья, мужики начинают гоношить по карманам. Вот уже засылается гонец в ближайший "мучной". Толпа мало по малу идет в разнос, сквозь гул голосов все чаще слышен мат и громкое ржание. Того и гляди прозвучит сакраментальное: А ты меня уважаешь?!

Капитан "сердцем чувствуя беду" прибегает к проверенной тактике - выбирает самого дюжего парня, и, вручив ему красную повязку, наделяет неограниченными правами: - Давай, Серёжа! Чтоб у нас тут был, как говорится, порядок в танковых войсках!

И Серёжа пускается на поиски возмутителей спокойствия. Предупреждая мужиков, чтобы сильно не шумели, дежурный движется от одной компании к другой. Везде встречает понимание, выраженное в стопаре горячительного. И всё вроде хорошо, но в голове занозой сидит мысль о так и не найденном нарушителе. "Ищите, да обрящете". Серёжа подступает вплотную к чем-то не понравившемуся пареньку. И, как говорят в Одессе - вот он стоял, и вот он уже лежит.

Нокаутированный призывник все еще трясет головой, сидя на полу, а в поле зрения полпреда капитана по наведению порядка попадает еще один кандидат.

Ба!!! Да тут их, оказывается, просто пруд пруди. Не успел никто ничего понять, а призывной пункт уже превратился в Ледовое побоище с Куликовской битвой, вместе взятые. Ошалевший, от такого поворота событий, капитан, дрожащими руками вручает военник и отправляет домой не в меру ретивого блюстителя порядка, который, впрочем, не спешит воспользоваться свалившейся на его голову свободой, и все рвется закончить с кем-то разборки.

После такого переполоха призывной пункт погружается в транс, пока, наконец, не принимается решение на ночь распустить всех по домам.

На утренней перекличке недосчитываются пятнадцати человек.Военком брызжет слюной и хватается за кобуру: - Я же вас как человеков... Да, я же мог вам ночь половой жизни тут устроить! Как миленькие дрыхли бы на досках... Пошел вам навстречу... А вы... Гады нехорошие... Вы понимаете, что я этим дезертирам могу, как по закону военного времени... Тут его пламенная речь натыкается на флегматичное: - А вы в трезвяк позвоните. Может они там?

И они оказываются именно там.

Военком быстро решает вопрос, и похмельная орава, так и не сумевшая вчера добраться до своих домов, вливается в наши дружные ряды.

В полдень, буксовавшая до тех пор, тугая мобилизационная машина всё же кое как провернула свой маховик, и вдруг начала пластать со всё нарастающей скоростью.

Нас везут в часть, обмундировывают, сбивают во взвода, роты, батальоны. Мы снимаем с консервации технику, доукомплектовываем её и готовим к погрузке.

У меня в военнике стоит специальность химик-дегазатор, посему получаю должность командира расчета, и этот самый расчет, состоящий из четырех человек и водилы.

Иван Хмелёв - впоследствии мы звали его не иначе как Дед Хмелёв, за его, если и призывной, то уже на грани возраст, за рассудочность и деловитость.

Женька Свиридов - "Сверчок", маленького роста, смешливый и жуликоватый.

Добродушный увалень Саня Зайцев - выделяется среди нас своей совестливостью, стремлением поступать всегда по правде. За что и получает кличку "Коммунист".А позже выяснилось, что он и правда состоял в партии.

Славка Кравцов - "Славян", донжуан, нарцисс, носящийся со своей внешностью как с писаной торбой, при всем при том балагур и душа компании.

И, наконец, жизнерадостный татарчонок Радик Хабибулин - наш водитель. Я думал, что Радик, это уменьшительное, но нет, у него и в военнике стояло Радик Каримович.

Три дня подготовки пролетели как один. Майская жара внезапно сменилась резким похолоданием и снегопадом. Наконец выдвигаемся на станцию. Всю ночь грузим технику. Мы так измотаны, что те кто не занят в погрузке или закончил её, спят тут же в снегу у вагонов, подложив под голову вещмешок.

Лишь когда чернота ночи сдвинулась к западу, уступив своё место хмурой серости неприветливого утра, наш эшелон, подобно отяжелевшему после обильной трапезы питону, зазмеился меж просыпающихся Уральских сопок.

Лежу на верхней полке, вперившись в проплывающий за окнами заснеженный пейзаж. За суетой последних суток тревога о предстоящем отошла куда-то на задний план. И я, вроде как, даже рад, что оказался втянут в череду столь важных событий. Меня и раньше посещала мысль, что вот другие люди, люди других поколений, участвовали в войне, поднимали целину, строили БАМ, наконец. А моя жизнь проходит слишком гладко. Как будто бы я в этой самой жизни оказался ни при чём.

Спросят - что же ты сделал такого важного, что совершил? Останется нукать, как в том бородатом анекдоте:
- Дедушка, а ты воевал?
- Ну!
- Что, ну?
- Ну, не воевал...

В конце второго дня пути наша дивизия прибыла в Гомельскую область. И хотя место базирования её выбрано внутри зоны отчуждения, основная наша задача - дегазация населенных пунктов вне тридцатикилометрового радиуса, где по прежнему находится местное население.

Наверное, не буду касаться технической стороны наших работ по очистке сел и общих, глобальных каких-то факторов.

Уже когда мы вернулись домой, и оказались в центре внимания, я с удивлением отмечал, что знаю о Чернобыльских событиях меньше, чем те, кто так жаждал услышать рассказ очевидца. Ведь нам картина всего происходящего там открывалась, как бы, изнутри, виден был лишь малый фрагмент целой мозаики. Официальная же информация проходила мимо, не касаясь нас.

Нет, конечно, была у нас и пресса, и телевизор в "Ленинской комнате", но газеты, чаще всего, использовались, так сказать, по утилитарному назначению, а "Ленинская комната" не пользовалась популярностью по той простой причине, что когда требовались бойцы для выполнения каких-то срочных работ, командиры наши выцепляли их именно там.

Начальство руководствовалось принципом: чем меньше солдат забивает свою голову, тем лучше. Меньше вопросов - легче служба.

Лежим в палатке. Радик крутит ручку настройки своего Океана: По сообщениям наших корреспондентов, обстановка на Чернобыльской АЭС остается напряженной... В палатку врывается особист:
- Так, фамилия?!
- А шито?
- Я тебе покажу - что. Приемник я изымаю, а ты сейчас пойдешь со мной к командиру части.
- А шито такова я изделал? - начинает волноваться Радик.
- Да вы совсем страх потеряли. Ловите средь бела дня вражеские голоса, и еще спрашиваете - что?
- Это же Маяк передает...
Лейтенант оторопело вслушивается в дикторский голос, возвращает приемник, и под наше ржание выкатывается из палатки.

Этот шустрый лейтенантик уже достал всех. Он читает наши письма, заводит занудливые разговоры, стараясь выведать кто где что сказал... сделал... Взял за моду прогуливаться вечерами за палатками, слушая наш треп. Ему и не вдомек, что его тень, отбрасываемая фонарем, прекрасно видна нам на брезентовой стенке.

Эта маячащая фигура очень не нравится разгоряченным от спирта парням. Ну, о-очень!!! Однажды они решают высказать все, что о нем думают, и при этом достигают такой конкретики, что лейтенант всю следующую неделю ходит в темных очках, скрывая бланш под глазом. А вскоре и вовсе незаметно линяет из части.

Прибыл ли кто ни будь ему на замену? Не знаю. Но даже если так, то он не проявил себя ничем. Никто не заводит с нами задушевных бесед, как бы ни о чем, не слушает пьяных базаров за палатками.

Пьянство в зоне - особая тема. Помимо тяги русской души к выпивке, здесь под это дело подведена научная база - СПИРТ ВЫВОДИТ РАДИОНУКЛИДЫ. И потому командиры наши после ужина стараются не лезть к нам, сведя контроль до минимума. И утром на построении как бы не замечают наших похмельных рож. А мы, в свою очередь, как бы не замечаем, что их рожи мало отличаются от наших.

Рассказывают, что еще до нашего прибытия сюда, здесь выдавались наркомовские сто грамм. Но, после участившихся пьяных аварий, от этой идеи отказались. Хотя и ежу понятно - народ меньше пить не стал. Пьют... Но в меру... (Кто не в курсе, мера, согласно словарю Даля, двадцать четыре целых, и двадцать пять сотых литра).

Спиртное достается разными способами. Во первых, всем известно, что в медпункте имеется четырехсотлитровый куб медицинского спирта. И если ты находишься в дружеских отношениях с начальником медицинской службы (А кто же не будет в таковых, памятуя о заветной ёмкости), то можно всегда рассчитывать на малую толику оного. Во вторых, подношения благодарных сельчан неизменно выражаются в разномастных бутылках с горилкой. И наконец, имея в своём распоряжении технику, всегда можно сгонять на машине в райцентр. И уже там затариться водкой в таких количествах, в каких позволяют финансы.

Сегодня в поход за "водовкой" отряжаются Радик со Сверчком. В винном отделе не протолкнуться. Понаехавшие со всех частей солдаты, берут прилавок на ура. Покупают спиртное не по одной или по две бутылки, а сразу рюкзаками и баулами. У двух дородных, взопревших уже, теток, снующих от кассы к ящикам с водкой, от ящиков к прилавку, а от него опять к кассе, от гомона и духоты кругом идет голова. Подталкиваемый сзади Сверчком, Радик всё же протискивается к заветному прилавку. Покупает водку, и складывает в стоящую у ног сумку. Нужно выбираться. Но не так-то просто это сделать. Толпа стиснула со всех сторон. К ерзающему у прилавка Радику подлетает вторая продавщица:
- Сколько?
- Шито? - не понимает Радик.
- Бутылок, спрашиваю, сколько?
- Двенадцать. - честно сознается он.
- Деньги давай.
- Так мы же вон той отдали.
- Клава, ты у ребят за двенадцать бутылок взяла?
- Да-да, взяла - отвечает, мельком взглянув на Радика, занятая уже другими покупателями Клава.
И перед изумленным Радиком на прилавке появляется еще одна дюжина бутылок.
- Ну, чё встал?! Давай не задерживай!
- Дак мы, это... - пытается объяснить он. Но Сверчок, незаметно въехав Радику под рёбра, уже затаривает свалившиеся с неба бутылки в баул.

В этот вечер в нашей палатке побывало полроты. Сверчок - в ударе. Угощая всех халявной водкой, он уже в который раз описывает как они с Радиком так удачно съездили за спиртным. И с каждым разом история становится всё красочней, подробности всё невероятней, а количество бутылок как-то незаметно переваливает за пятьдесят. Бородулю, который имел неосторожность усомниться, что в такую сумку можно вместить полста пузырей, с позором выталкивают взашей из палатки. И правильно делают. Ибо не достоверность дорога в рассказе, а скорее наоборот: чем завиральнее история, тем больше она собирает благодарных слушателей.

Сверчок же по этой части не из последних. Поэтому палатка наша каждый вечер напоминает бочку полную сельдей. Посиделки эти порой затягиваются до рассвета. Контингент непостоянен - кто-то уходит, кто-то приходит.

Круговорот этот называется "ходить в гости", и начинается, обыкновенно, с выпивки в своей палатке. Обведя затуманенным взором своих, сомлевших уже, собутыльников, самый стойкий из "оловянных солдатиков" задумчиво произносит: А не сходить ли мне в гости? И, прихватив с собой бутылку, отправляется в нелёгкий путь.

Разобраться в улицах и переулках палаточного городка непросто и днем, а во мраке ночи и подавно. Порой, проплутав с полчаса по части, и ткнувшись в очередную палатку с вопросом: - Мужики, а где это я?, ходок с удивлением обнаруживает только что покинутую им пьяную братию. И путешествие начинается по новому кругу.
Бдзень... Бреньк... Звенят в ночи контрабасной струной растяжки палаток.
- От, ёш твою так!
- Упал, болезный... - сочувственно комментирует доносящиеся снаружи звуки Дед Хмелёв.
Через минуту в прореху палатки просовывается, словно пропуск, пузырь, а затем и ухмыляющаяся физиономия его обладателя: - Не ждали, гады, со спины? А мы пришли!

Когда взаимные приветствия, сопровождаемые рукопожатиями, обниманиями, и даже дружескими тумаками, постепенно утихают, беседа вновь возвращается в своё русло. Травятся анекдоты, вспоминаются забавные случаи из жизни, выявляются общие знакомые. Ведь городок наш небольшой, и многие так или иначе пересекались друг с другом.

- У нас на детской коляске колесо сломалось, рассказывает Сверчок. Что делать?! А мы с женой как раз мимо стадиона проходили, там еще на горе бараки такие двухэтажные.. Я в один заскочил, гляжу - три коляски. С одной колесо снял - к моей подошло как родное. Представляю, как хозяин потом орал. А нефик... Он не успевает закончить фразы, как оказывается под потолком палатки, стиснутый в медвежьих лапах Сани Зайцева.
- Ты чё, Коммунист, совсем охренел?! - хрипит Сверчок.
- Ты, падла, с чьей коляски колесо снял? Знаешь-нет? Это я там живу. У-у, была бы стенка бетонная, так бы и размазал... Сверчок летит в дальний угол, по пути обрушив стойку с шинелями.
- Была бы... Размазал бы... - бормочет он, ворочаясь в ворохе одежды, - Я чё, знал что ли, что это твоя коляска. Бочком, бочком, он опять подсаживается к Коммунисту.
- Шурик, - проникновенность в голосе Женьки граничит со скрытой издевкой - Да если б я знал, я б к твоей коляске пятое колесо пришпандорил. Ты же знаешь, как я тебя уважаю!
- Иди ты, балбес...
Но Коммунист уже отмяк, он не умеет долго сердиться.

Радуясь, что всё обошлось, Сверчок спешит сменить тему: - Славян, ты лучше расскажи как вчера в бочку нырял. Славка смущенно улыбается, а куда деваться, что было - то было.

Мы мыли стены очередной хаты, как вдруг с огорода с истошным воплем летит Славян. Глаза безумные. Волосы дыбом. А над ними высоковольтное гудение роя. И самое ужасное, что не только над. Роскошная прическа, гордость Славяна, шевелится от кишащих в ней пчел.

Мыльными струями из наших пистолетов Рассказова мы отсекаем рой, но ниже опустить не решаемся, таким напором можно и глаз выхлестнуть.
- В бочку, Славка! В бочку ныряй! - орет Коммунист.

В углу двора стоит огромная бадья с дождевой водой. В ней и находит своё спасение Славян. Да, это была ещё та картина! Торчащая из бочки задница и дрыгающиеся ноги под безжалостными струями наших брандспойтов.
- Я там тебе ничего не отстрелил? - участливо интересуется Сверчок - А то как по девкам то будешь бегать, сладкий ты наш.

Нам хорошо понятен его намек насчет "сладкого", но даже наш балабол вовремя останавливается, и не открывает перед чужими тайны Славяна.

А дело в том, что этот Нарцисс, глядел-глядел в своё зеркальце, и углядел, что у него торчащие уши. И не придумал ничего умнее, как приклеить их сзади крепким сахарным сиропом. На запах которого и слетелись пчёлы.

Уяснив, что основная опасность здесь кроется в пыли, с которой радиация попадает в организм, а главным пылесборником являются причёски, мы все без сожаления расстаёмся с нашими вихрами. Все, но только не Славян. Он непреклонен.
- Чтоб я сам дал себя обрить?! Да ни в жизнь!

И правда, волосы у него шикарные, тут не поспоришь. Золотистые, слегка вьющиеся локоны просто притягивают взгляд. При любом удобном случае Славка взбивает щеголеватый кок и по долгу любуется на своё отражение в маленьком круглом зеркальце. Завершается ритуал сакраментальным: - Ну, настоящий "Шведский мальчик"!

Со временем Сверчок научился ловить момент, и вместе со Славяном, в той же тональности, но с еще большим чувством и надрывом подпевает: - Ну, настоящий"Шведский мальчик"!

Придурки - незлобливо реагирует на наше ржание Славка - Да это так прическа называется, понимали бы что...

В этом весь Славян. Его мысль работает всегда в одном направлении: где бы кого закадрить. Стоит нам только войти в село, как у него тут же нарисовывается там зазноба.

Не успевает наш расчет получить задание, как Славян начинает дергать меня:
- Сань, давай поднажмём, тут мне ещё в одно место смотать надо.

Ну, надо так надо, я и сам не люблю долго раскачиваться. Коммунист, тот и без понукания рвется в бой. Заряжаясь нашей энергией, постепенно втягиваются в темп общей работы Радик со Сверчком. Невозмутим только Дед Хмелёв. Присев где ни будь с краешку на бревнах, и отхлебнув ритуальный утренний глоток тройного одеколона (Нам даже майор всегда ставил его в пример: вот, равняйтесь на Хмелёва - сразу видно бойца старой закалки: подшит, побрит, опрятен. Наодеколонен! Только вот я ни разу не видел, чтобы Дед Хмелёв пользовал одеколон наружно), он скручивает неизменно длинную "козью ножку", и неторопливо попыхивая ей, философски произносит:
- Не спеши выполнять приказ - ИБО!!! - Его крючковатый палец назидательно поднимается вверх - Ибо он будет отменён.

Мы, досадливо морщась, продолжаем свой аврал без него. Когда часа через полтора прибегает лейтенант, у нас уже сделана половина работы.
- Так, давай сворачивайся, забирай своих орлов, - говорит он мне - и быстренько перемещайся в центр села. Все экипажи перебрасываются на школу. Там будут организовывать медпункт.

Дед Хмелёв затаптывает окурок, удовлетворенно крякает, и, невозмутимо глядя на наши растерянные потные физиономии, произносит:
- Ну, робяты, пойдем, штоли? На школу - так на школу.

С утра мы с Радиком на нашем АРСе колесим по окрестным дорогам. Сегодня наша задача - поливать обочины специальной маслянистой жидкостью. Подсохнув, она покрывает землю сплошной пленкой, не давая пыли подниматься. Поля и леса, опыленные этой гадостью с вертолётов, имеют вид декорации к сказке о царстве Кощея Бессмертного. Черные неподвижные деревья и колкая, стеклянного вида, трава.

Я клюю носом. Сказываются бессонные ночи. Глаза закрываются сами собой. Радик бьет по тормозам, и я бодаю лобовое стекло.

- Сашька! Командыр! Нэ спи. Ты спишь - я тоже спишь, гыде проснулись? Кювета проснулись. Давай разговаривать будем. Песня петь будем. Спать - нэ будем.
И мы горланим всё что придет на ум: современную попсу, дворовые песни детских лет. Радик пробует петь даже по-татарски, но быстро оставляет эту затею, так как я успеваю в это время задремать. Он с размаха опять прикладывает меня к лобовику, и мы продолжаем хоровое пение.

Машину дергает.
- Радик, ты чего?! Я же не сплю!
- А это не я. Он сам.
Через минуту рывок повторяется, и вскоре машина глохнет совсем. Радик безуспешно пытается найти неисправность. Ничего. Он лезет в кабину, пробует зажигание. Машина, как ни странно, оживает. Но наша радость преждевременна. Через минуту история повторяется один в один. Опять мой водила бестолково тычется то в один, то в другой узел мотора. Опять двигатель возвращается к жизни как бы сам по себе. Но ненадолго.

Чертыхаясь, Радик вылезает из машины.
- Подожди - останавливаю я его - давай просто посидим минут пять. Через пять минут, словно отдохнув, двигатель возобновляет работу. А через полкилометра - опять стоп.
- Щява делать та?
- Радик, ты это у меня спрашиваешь?
- Бенсанасос менять нада. У меня новый есть.
Меняем насос. Я с сомнением рассматриваю старый. И на мой дилетантский взгляд он ничем не отличается от нового. Никаких видимых поломок, мембрана целая.
- Нищява - мой водила полон оптимизма - сещяс поедем.
И мы поехали. С ветерком промахнули метров пятьсот. Дерг... Дерг... Дерг... Встали. Радик с остервенением бьет по баранке.
- Ладно - утешаю я его - Давай как ни будь тянуть до дома. Там разберемся. Мы с остановками, по полкилометра, начинаем тащиться по направлению к части. А до неё не меньше двадцати км.
На нашу радость навстречу попадает АРС Серёги Заварзина.
- Серёжя, - всё смотрел, искра проверял, шланга продувал, бенсанасос менял... Не едет - шайтан!
- Прокладку сменить надо.
- Какой прокладка? - ловится на старый шоферский прикол Радик.
- Между рулём и сиденьем. - Серёга поднимает капот - Дело было не в бобине, раздолбай сидел в кабине. На - он протягивает маленький, размером с ученический ластик, квадратик - Это фильтр тонкой очистки. Забился он у тебя. По уму, конечно, заменить надо. Но ведь машина то не твоя, а через сезон их всё одно на могильник свезут. Так что забрось его, и катайся. Ну, пока...
Нашим бедам приходит конец. Мы опять в дороге. Радик сокрушенно мотает головой:
- А я знал, какой такой фильтра тонкой ощистки?!

О Белорусской мошкЕ.

Откуда взялась она? Я не знаю... Думаю, этого не знает никто. Мы были не готовы. Она напала сразу и вдруг, без какого либо объявления войны. Подобно японским летчикам, атаковавшим Перл Харбор.

Наш Таганайский комар, по сравнению с этой тварью, милейшее создание. Уступая ему раза в три в размерах, она превосходит его в добрый десяток раз по агрессивности. Не размениваясь на такие глупости, как жужжание над ухом, выбор места посадки и приготовление к укусу, мошкА бьёт наотмашь, впиваясь в тело словно пуля, оставляя красную зудящую болезненную точку.

МошкИ так много, что невозможно открыть рот. Она везде. Лезет в глаза, уши, нос. Она находит свою гибель в наших котелках с горячей кашей, кружках с кофе. Поначалу мы пытаемся вычерпать этих непрошенных сотрапезниц, но вскоре убеждаемся, что вместе с последней смертницей, выкидывается и последняя крупица каши. Смирившись, мы платим им той же монетой: они едят нас - мы едим их.

В первую неделю появления этой напасти мы ещё пытаемся как-то бороться. В ход идут всевозможные мази, лосьоны. Ничего не помогает.

К середине второй - понимаем, что это кара небесная ниспосланная нам за какие-то прегрешения. И потому, готовимся просто смиренно встретить свою гибель.

А к концу третьей - мошкА исчезает. Исчезает так же неожиданно, как и появилась.

Толи у неё закончился брачный период, толи Всевышний решил, что с нас хватит, и снял свою епитимью? Но, как бы то ни было, она пропала.

А через неделю стёрлась и сама память о ней. Была ли она, не было ли её? Как говорится: А был ли мальчик?!

Сегодня наша цель -Хойники. В отличии от окрестных деревушек, где нередко можно встретить соломенные крыши и (что нас очень удивило) земляной пол в хатах, это все-таки город. Пусть маленький, в основном, одноэтажный, с населением едва перевалившем за десяток тысяч - но город. Мощеные улицы и современные коттеджи, свой краеведческий музей и Дом Культуры. Асфальтированная площадь, с неизменным памятником Ленину. И магазины.

О, эти Белорусские магазины! Предмет нашего вожделения. Они поразили нас в самое сердце. Как же они отличаются от их Уральских собратьев, с полками заваленными серым, никому не нужным, товаром. Мы заходим в эти магазины с чувством, что попали в музей. С удивлением взираем на стеллажи с яркими игрушками и детской одеждой. Отваливаем челюсти при виде спокойно лежащих на прилавках джинс.

Растерянно перебираем книги, которые можно приобрести у нас, ну, разве что, втридорога из под полы на базаре. И в наши души закрадывается сомнение: а вдруг тут какой ни будь подвох?! Может нужны талоны, может это только для местного населения?

Убедившись, что сказка эта, все же, не сон, а явь, мы начинаем лихорадочно скупать товар, давно перешедший в разряд дефицита там, у нас, на Урале. И затариваемся порой в таких количествах, что приводим в замешательство продавцов.

У меня в марте родился сын. Ради кусочка детского мыла, приходилось брать "Детскую аптечку" - набор включающий в себя градусник, присыпку, бинты, вату и т.д. Вещи, конечно, нужные, но их скопилось у нас столько, что хватило бы на дюжину детишек. А тут это мыло лежит свободно, без всяких нагрузок.
- А можно мне два кусочка детского мыла?
- Конечно.
- А четыре? - в моих глазах читается неверие во враз привалившее счастье.
- Так сколько вам нужно?
- А сколько можно?
- Да хоть всю упаковку! - продавец достает бумажный сверток чуть поменьше посылочного ящика - Что, будете брать? - теперь недоверие отражается уже во взгляде продавца.
- Да!!!

Дед Хмелёв завис в парфюмерном отделе, придирчиво разглядывая содержимое прилавка и стеллажей.
- Вот, дочка... Хочу я своей Ольге Павловне на День рождения подарок сделать, да глаза разбегаются, не знаю что выбрать. Ты что бы посоветовала?

Отзывчивая "дочка" увлеченно пускается в экскурс по миру парфюма. С энтузиазмом, подробно расписывает особенности того или иного аромата. Наконец они останавливают свой выбор на подарочном наборе "Рига", включающем в себя одеколон "Рижанин" и духи "Рижанка".

Сейчас я оформлю подарок ленточкой, ваша жинка будет рада - сияет дивчина за прилавком. Довольны оба. И с губ продавщицы еще долго не сходит задумчивая улыбка: видно она представляет далекую Ольгу Павловну, такую же приятную, как и её бравый супруг.

И как бы вытянулось её лицо, если бы она увидела, как за углом магазина заскорузлые пальцы Деда Хмелёва сорвут красочную обёртку, вместе с любовно повязанным бантом, сольют во фляжку и одним махом опрокинут в луженую глотку и Рижанина... и Рижанку.

Коммунист в походах по магазинам как пришитый следует за вороватым Сверчком. Дело в том, что у того по прибытии в часть оказывается товара больше чем у всего нашего расчета.
- Ну, скажи, скажи - кипятится Саня Зайцев - где ты это все взял?!
- Купил - Сверчок невозмутим.
- Да на какие деньги?!
- Ты чё, Коммунист, - прет как на прилавок Сверчок - ты чё людЯм кишки на нервы наматываешь?! Мне может из дома прислали?
Проверить сие утверждение трудно. Хотя верится в это слабо, так как дома у Женьки трое сорванцов и, он сам рассказывал, с деньгами всегда напряженка.
А посему Сверчок попадает под плотную опеку Коммуниста.
Доверчивость местного населения превосходит всякие границы. На улице у магазинов стоят бесхозные велосипеды, просто прислоненные к забору. Продавец спокойно уходит из торгового зала со словами: - Вы пока выбирайте. Я на минутку в подсобку, сейчас подойду.
- Сверчок, зараза, где мужской одеколон? - сквозь стиснутые зубы цедит Саня - Вот сейчас только здесь стоял!
- А я брал?! Ты видел?! На - обыщи! - шипит, готовый взорваться от возмущения, Сверчок.

Коммунист неумолим, и при выходе из магазина устраивает настоящий шмон. Одеколона нет. Саня бормочет слова извинения. На него больно смотреть.
Прибегает Радик.

- Там, нивермаг крассовка привезли. Адыдас.
Кроссовки нужны всем. Рвем к универмагу. Но тут выясняется, что разгрузка товара только началась. А из огромной фуры выгружают ещё и калоши, в обиходе называемые татарскими. Пока примут товар, торговать начнут не раньше обеда. Мы стоять и ждать не можем. Нужно закончить работу.

Возвращаемся через два часа, и тут наши надежды на чудо кроссовки лопаются как мыльный пузырь. Перед дверями магазина огромная толпа тетенек и дяденек из местных. Что нам достанется хоть одна пара - даже мечтать не приходится.
Понуро топчемся в сторонке. Чего ждём? Наверное чуда... И чудо происходит. Обувь, буквально, сметается с полок. Но берут не кроссовки, на ура идут калоши.
Калоши настоящие:
Красивые, блестящие.
Ходи куда захочешь,
И ноги не промочишь!
Верх инженерной мысли и спортивного дизайна, великолепные кроссовки, сиротливо лежат на полках, ожидая нас.

Из воспоминаний ликвидатора. Часть 2