12:31 Реалии и мифы Чернобыля. 26 апреля |
 26 апреля: медики в Чернобыле. 27 апреля: первые жертвы аварии в клинике Института биофизики. 26-29 апреля: мы пытаемся узнать, что произошло на ЧАЭС и каковы масштабы аварии. 25 апреля 1986 года в Москве стояла чудесная весенняя погода. Безоблачное небо, много солнца и зелени в парках — все это создавало хорошее настроение и творческий подъем. Ничего не предвещало надвигавшейся атомной катастрофы, которая в одночасье изменила судьбы сотен тысяч людей и потрясла, казавшиеся незыблемыми, основы государственной власти и ее институтов. В этот день никто не знал, что на Чернобыльской атомной электростанции именно 25 апреля должен быть остановлен на средний ремонт 4-й энергоблок. Перед этим намечалось проведение испытаний одного из турбогенераторов. Цель этих испытаний — экспериментально проверить возможности использования механической энергии ротора турбогенератора для поддержания работы механизмов собственных нужд блока № 4 в случае аварийного обесточивания станции. Парадокс в том, что в этом эксперименте речь шла о проверке одного из элементов, касающегося вопросов безопасности АЭС. Следовало выяснить: хватит ли механической энергии генераторов до момента, когда запасной, резервный дизель — генератор выйдет на нужный режим (это время составляет 40-50 секунд). В соответствии с утвержденной программой эксперимента на время испытаний предписывалось отключение системы аварийного охлаждения реактора. В 1 ч.00 м. 25 апреля персонал приступил к снижению мощности реактора, работающего на номинальных параметрах. В 14.00 от контура многократной принудительной циркуляции была отключена система аварийного охлаждения реактора и исполнители эксперимента были намерены приступить к испытаниям. В этот момент поступило требование диспетчера Киевэнерго задержать вывод блока № 4 из работы. Аппарат продолжал действовать на этой мощности вплоть до аварии (1 ч.24 мин. 26 апреля). Таким образом, почти половину суток реактор работал с отключенной системой аварийного охлаждения, что категорически запрещено регламентом его эксплуатации. Вся цепь событий, приведших к аварии, подробно описана в технической литературе. Здесь мы подчеркнем, что основная причина катастрофы на 4-м блоке, наряду с ошибками операторов, заключена изначально в дефектах проекта и конструкции реактора РБМК и, особенно, присущему этому типу аппаратов так называемого положительного парового коэффициента реактивности. Когда все усилия справиться с разбушевавшемся реактором были исчерпаны, в 01.23.40 с. начальник смены дал команду нажать кнопку аварийной защиты АЗ-5, по сигналу которой в активную зону реактора вводятся все регулирующие стержни и стержни аварийной защиты. Стержни-поглотители пошли вниз, однако, не дойдя до нижних концевиков, остановились… По свидетельству очевидцев, находившихся вне 4-го блока, в 1 ч.24 мин. 26 апреля 1986 года раздались последовательно два взрыва. Из разрушенного здания 4-го блока взлетели горящие куски и искры, часть из которых упала на крышу машинного зала и вызвала многочисленные пожары… В 3 ч.15 мин. в клинике Института биофизики раздался телефонный звонок дежурного по 3 Главному управлению Министерства здравоохранения СССР. Сообщалось, что на ЧАЭС произошла авария, там пожар, имеются пострадавшие от тепловых ожогов. Далее дежурный сообщил, что по поступившей ему информации из Министерства атомной энергетики реактор работает, однако не исключаются лучевые поражения. Никакими дополнительными сведениями дежурный не располагал. Здесь необходимо сделать небольшое отступление от описания последующих событий. В системе атомной энергетики и промышленности, и стране в целом, 3 Главное управление Министерства здравоохранения СССР выполняло функции административного органа, отвечавшего за медицинские аспекты атомных технологий, включая и проблемы, связанные с аварийными ситуациями на атомных предприятиях гражданского подчинения. Институт биофизики был головным научным учреждением в этой системе, а в его структуре функционировал клинический отдел, который по секретной линии значился в качестве радиологического центра СССР. Это означало, что в случае радиационно опасного инцидента и независимо от места происшествия, пострадавшие направлялись к нам в институт, в клинический отдел. Военнослужащие объектов Министерства обороны в этих случаях госпитализировались в Ленинград, в клинику военно-медицинской академии или в 1-й военно-морской госпиталь. Следует подчеркнуть, что несмотря на наши многочисленные требования, к моменту аварий на ЧАЭС региональные медицинские центры, предназначенные для оказания специализированной помощи при радиационных поражениях, в нашей огромной стране практически отсутствовали. В то же время необходимость в таких региональных центрах, соответствующим образом оснащенных и располагающих высококвалифицированными специалистами была очевидной. Действительно, если посмотреть на карту бывшего СССР, то станет понятным, что в случае радиационного инцидента с массовым поступлением пострадавших в той или иной части страны, специализированная помощь должна быть максимально приближена к региону аварии. В свое время предполагалось, что на Украине таким центром должен стать Институт медицинской радиологии в г. Харькове. На Урале, Сибири и Дальнем Востоке на первом этапе таким центром по аварийному плану становилась клиника профессиональной патологии в филиале № 1 Института биофизики, расположенном под Челябинском, в районе комбината «Маяк». Кстати, после аварии на ЧАЭС вновь по нашему предложению коллегия Министерства здравоохранения СССР осенью 1986 года приняла наконец решение об организации таких региональных центров на базе рентгено-радиологических институтов или онкологических диспансеров, расположенных на Украине, северо-западе страны, в Средней Азии, на Урале и в Сибири. Это решение так и осталось на бумаге. Как всегда никто ни за что не ответил, тем более, что в связи с развалом СССР Министерство здравоохранения этой страны было ликвидировано. Короче, если завтра произойдет авария, то вновь все может повториться… Задолго до чернобыльской катастрофы в Институте биофизики на постоянной основе функционировали так называемые аварийные бригады. В их состав входили врачи-радиологи, гигиенисты, дозиметристы, гематологи и другие специалисты, которые имели в своем распоряжении специальные укладки с дозиметрической аппаратурой, реактивами и медикаментами, хранившимися в институте. Были заготовлены безымянные бланки экстренного выезда (вылета), которые вручались членам бригада для беспрепятственного выезда на место аварии из любого аэропорта или железнодорожного вокзала Москвы. Таким образом, организация деятельности института в аварийной ситуации в общем виде строилась на двухэтапном принципе: выезд аварийных бригад на место для радиационно-гигиенического и клинического анализа ситуации на месте и принятия решений. В зависимости от обстановки эвакуация пострадавших должна проводиться в нашу московскую клинику. … После оповещения об аварии на ЧАЭС немедленно по телефону стали связываться с членами аварийных бригад, за которыми были направлены автомашины скорой помощи. В 06 ч. 40 мин. все члены первой аварийной бригады: Селидовкин, Копаев, Хрущ, Топоркова и Боровкова прибыли в клинику института, которая расположена на 8 и 9 этажах клинической больницы № 6 Главного управления. Это медицинское учреждение общего профиля, с традиционными отделениями (хирургическим, гинекологическим, кардиологическим и т. д.), в котором проходили курс лечения работники атомной промышленности, в том числе направляемые из медико — санитарных частей соответствующих объектов. Впоследствии, с легкой руки журналистов, не знавших специфики клинического отдела Института биофизики, во всех репортажах и отчетах фигурировала именно больница № 6, а не упомянутое подразделение института. Профессор Гуськова — руководитель клинического отдела института — и практически все сотрудники клиники были уже в сборе. Стало известно, что Министерством атомной энергетики заказан специальный самолет для вылета в Киев. Прибыв для сбора в это министерство (вылетала также большая группа сотрудников из других учреждений), члены нашей аварийной бригады получили информацию, что на 4-м блоке произошел взрыв водорода, там пожар, но реактор работает и находится в надежно контролируемом, управляемом состоянии. Об этом руководители министерства сообщили в 7.50 утра, но как теперь известно, реактор был разрушен в результате взрыва в 1 ч. 24 мин, а его активная зона обнажена. Иными словами ответственные люди в министерстве, которому подчинялась Чернобыльская АЭС даже спустя семь часов (!) после аварии не имели адекватной информации из Чернобыля. В 14.30 наши сотрудники прибыли наконец в г. Припять, расположенный в 3-5 км от ЧАЭС, где в стационаре медико-санитарной части (МСЧ-126) ЧАЭС к этому моменту уже находилось 108 пострадавших. Поступление их продолжалось. Госпитализацией больных (точнее их эвакуацией со станции) занималась служба скорой помощи МСЧ-126. В ту субботнюю ночь дежурила бригада во главе с доктором В.П. Белоконем. Через несколько минут после аварии в диспетчерскую этой службы поступил вызов со станции. Никакой информации о том, что произошло на АЭС не сообщалось, требовали лишь прислать медиков. Выехавший на станцию дежурный фельдшер А.И. Скачек вскоре сообщил, что имеются обожженные, требуется врач. Доктор Белоконь вместе с водителем А.А. Гумаровым немедленно выехали на станцию, предусмотрительно направив туда еще две машины скорой помощи. Должен подчеркнуть, что на случай аварии организационный механизм оказания доврачебной помощи на АЭС определен соответствующими инструкциями достаточно четко. Пострадавшие должны поступать в здравпункт АЭС, который располагается на площадке АЭС (на Чернобыльской АЭС — в здании административно-бытового корпуса № 1). Здесь должен осуществляться необходимый объем доврачебной медицинской помощи и санитарная обработка пострадавших, их переодевание и направление в стационар. Здравпункт ЧАЭС, в котором в ту ночь дежурил один фельдшер, оказался неподготовленным к приему и обеспечению медицинской помощи большому числу пострадавших. Прибывший на место врач Белоконь оценив ситуацию принял единственно правильное решение: наряду с оказанием минимального объема помощи, он организовал отправление больных в стационар, в г. Припять: в здравпункте АЭС не хватало лекарств, не оказалось необходимого запаса препаратов стабильного йода, осуществлять санитарную обработку людей не представлялось возможным из-за отсутствия персонала и необходимого запаса чистого белья… В свою очередь технические возможности стационара в Припяти не были рассчитаны на санитарную обработку большого числа пострадавших. Поступавшие со станции люди имели высокие уровни радиоактивного загрязнения. Не хватало сменного белья, запасов медикаментов… Тем не менее, медики, оказавшиеся в МСЧ и те, кто находились в эту субботнюю ночь в городе и были вызваны в больницу, сделали все от них зависящее для облегчения состояния пострадавших. Мужество и самоотверженность рядовых медицинских работников, водителей автомашин скорой помощи, пренебрегавших своей личной безопасностью во имя профессионального долга, заслуживают самой высокой оценки. Доктор Белоконь провел много часов на аварийной станции, организуя эвакуацию пострадавших. Он покинул свой пост лишь тогда, когда почувствовал тяжелое недомогание. Его госпитализировали в больницу с признаками лучевого поражения. … Прошло много лет после аварии на ЧАЭС. Но до настоящего времени, к сожалению, опыт организации оказания экстренной помощи пострадавшим в этой беспрецедентной ситуации не получил еще всестороннего и беспристрастного освещения в научно-практической литературе. Вместе с тем, все те, кто в силу своих профессиональных интересов и административных обязанностей причастны к проблеме радиационных аварий должны сделать серьезные выводы из событий той трагической ночи 26 апреля. Медицина, в сущности, оказалась в изоляции от действий руководства ЧАЭС и других аварийных служб в первые часы после катастрофы. В МСЧ-126 в течение, по крайней мере, 14 часов после аварии никакой информации о радиационной обстановке на ЧАЭС не поступало. До 15.00 26 апреля МСЧ располагала официальной версией о сохранности аварийного реактора. Пожарные, которые первыми прибыли на ЧАЭС, действовали по собственному аварийному плану, но их руководство не имело даже представления о том, что на здравпункте ЧАЭС находилось 100 доз препарата Б — радиопротектора, применение которого было обязательным в этой обстановке. Пожарные, равно как и персонал станции, не получили немедленно таблеток йодистого калия. Лишь через некоторое время начали предпринимать меры в этом отношении. Прибывавшие по экстренному вызову на аварийную АЭС не проходили через здравпункт, чтобы в организованном порядке получить профилактические средства. Имеются однако серьезные основания полагать, что эта процедура оказалась бы бесполезной, т. к. на здравпункте практически не было необходимого персонала, который обязан был находиться там по аварийному плану. Руководство МСЧ не потрудилось решить эту задачу. Следует признать, что первый доврачебный этап оказания помощи облученным в роли которого был здравпункт АЭС, свою задачу выполнил неполностью. Все изъяны в экстренной помощи пострадавшим целиком относятся к сугубо организационным неполадкам и явной недооценкой тех реальностей, которые могут возникнуть при массовом поступлении пострадавших в медицинский пункт на атомном объекте. Мы отнюдь не переоцениваем той роли, которую мог бы сыграть препарат Б в случае его своевременного применения лицам, работавшим в наиболее радиационно опасных условиях. Поразительно другое — никто из медиков, особенно руководители МСЧ, которые знали о его наличии, даже не потрудились организовать применение этого профилактического средства. Г.Д. Селидовкин — руководитель клинической группы института биофизики, прибывший днем 26 апреля в МСЧ-126, первым поднял вопрос о необходимости использовать препарат Б в этой обстановке. Вот что рассказал мне впоследствии Селидовкин: «Мы прибыли в МСЧ-126, когда койки уже были заняты десятками пострадавших, эвакуированных с 4-го блока. Мы располагали также сведениями о направлении на площадку все новых и новых людей, в основном работников АЭС, находившихся до аварии дома, в основном в городе. Учитывая тяжесть состояния пораженных, которая свидетельствовала о явном переоблучении, мы с ответственными сотрудниками МСЧ обсудили целесообразность профилактического применения препарата Б хотя бы в ночь на 27 апреля и, может быть, в последующие дни. Я предпринял попытку связаться по телефону с руководством ЧАЭС, однако мне сообщили, что все проблемы по затронутому вопросу нужно решать с оперативным дежурным штаба гражданской обороны, ответственным за безопасность. Я не запомнил его фамилию, но этот человек по телефону ответил буквально следующее: «радиационная обстановка на 4-м блоке такова, что необходимости применения вашего лекарства нет!»… Разумеется можно критиковать медиков, что они хотя бы в тот момент, не добились положительного решения. Надо полагать, что в той неразберихе, которая царила на ЧАЭС в первые два дня после аварии, когда не был организован жесткий контроль за работающими в опасных зонах радиации, и потоки прибывающих на станцию никак не контролировались, а здравпункт практически бездействовал, — организовать указанную работу было чрезвычайно трудно. О роли гражданской обороны в Чернобыльской трагедии можно многое рассказывать, но приведем только один факт, имеющий непосредственное отношение к обсуждаемому вопросу. Задолго до аварии на ЧАЭС решением Штаба ГО СССР от 10.04.81 было рекомендовано применение препарата Б для защиты от переоблучения личного состава санитарных дружин. Однако никаких поставок для этих целей не производилось, так как от Штаба ГО не поступило ни одной заявки на этот радиопротектор. Препарат Б все же был применен при работах в особо опасных зонах радиационного воздействия. С 6 по 20 мая 1986 г. это профилактическое средство в виде таблеток назначали нескольким экипажам вертолетов, работавших над аварийным реактором и, в частности, по обеспечению замеров температуры внутри аварийного блока. В кабинах вертолетов мощности доз излучения в отдельных случаях достигали 2-4 Гр/ч (200-400 Р/ч). Однако по данным военных дозиметристов все летчики, получавшие препарат Б подверглись облучению в дозах, не превышавших 0,5 Гр (50 Р). Другой группе летчиков предполагалось назначать бывший на снабжении МО СССР табельный препарат противорадиационной защиты — цистамин. Тем не менее от этой акции военные медики вскоре отказались, так как после приема цистамина у летчиков возникала тошнота и рвота — характерные для большинства радиопротекторов осложнения, о которых мы сообщали в предыдущем описании. Как показали наблюдения препарат Б не вызывал каких-либо побочных реакций у экипажей вертолетов. По заключению летчиков радиопротектор не оказывал влияния на операторскую деятельность экипажа при зависании летательного аппарата над кратером реактора. По данным клинического обследования летчиков в госпитальных условиях, после приема препарата показатели периферической крови и некоторые ее биохимические параметры не выходили за пределы нормативных значений. В конце 1986 года этот препарат применяли военнослужащим, которые принимали участие в работах по дезактивации (очистке) крыши 3 блока. Радиационная обстановка была чрезвычайно сложной. На ряде участков мощность гамма-излучения достигала 3-17 Гр/ч (300-1700 Р/ч). Время работы составляло не более 50-60 с. Дозы облучения у этого контингента ликвидаторов за одну операцию не должны были превышать 0,25 Гр. Тем не менее, в принципе были возможны различные непредвиденные обстоятельства, связанные с вынужденной задержкой участника работы в этой зоне (например, травма, обморочное состояние и т. п.). Очевидно, что в этих случаях задержка в зоне облучения на несколько минут и более могла привести к тяжелым последствиям. Всего с профилактической целью препарат Б применялся 367 военнослужащими. В итоге исследований, выполненных под руководством С.И. Черняка, была подтверждена хорошая переносимость препарата. Как известно радиопротекторы предназначены для ослабления эффектов облучения в высоких дозах, которые вызывают острую лучевую болезнь (более 1,5 Гр). При меньших дозах в диапазоне 0,5-1 Гр, когда клинически значимых проявлений лучевого поражения не наблюдается, дать оценку радиозащитного действия радиопротекторов весьма затруднительно. Тем не менее, группа Черняка провела изучение хромосомных нарушений в лимфоцитах периферической крови у части участников этих работ. Это весьма чувствительный к воздействию радиации тест, позволяющий по крайней мере констатировать факт облучения. Было доказано, что по этому тесту (признаку) препарат Б обладал отчетливым протективным (защитным) действием. В своем заключении по этой работе группа военных радиологов рекомендовала применение препарата Б для защиты личного состава, участвующего в ликвидации последствий радиационных аварий. Вновь приходится с сожалением констатировать, что если (не дай, Бог!) завтра произойдет подобного рода авария, то эта рекомендация может оказаться нереализованной из-за отсутствия промышленного производства этого радиопротектора… * * * Возвратимся однако в г. Припять, в медико-санитарную часть, куда поступили пострадавшие. Прибывшая туда аварийная бригада Института биофизики немедленно приступила к осмотру пострадавших и сортировке их по степени тяжести поражений: у руководителя клинической группы Г. Д. Селидовкина (как впрочем и у врачей МСЧ) не было никакого сомнения в том, что они имеют дело с лучевыми больными. У многих облученных были установлены также обширные радиационные поражения кожных покровов. Селидовкин со своими коллегами организовали поголовное клинико-лабораторное обследование пострадавших, уточнили медицинские назначения больным, консультировали врачей МСЧ. Никакими сведениями о дозах облучения, полученных этими людьми, врачи не располагали. Кстати, версия о том, что активная зона реактора не повреждена, а в качестве основного фактора поражения людей могли быть токсические продукты сгорания в результате пожара, о чем сообщило руководство АЭС, была немедленно отвергнута Селидовкиным. Требовалось срочно получить информацию о том, что же происходило на ЧАЭС, какова там радиационная обстановка, сколько людей на станции, возможно ли дополнительное поступление пострадавших. Для выяснения этих вопросов радиационно-гигиеническая группа нашей аварийной бригады во главе с В.В. Копаевым выехала на ЧАЭС. Полноценной информации по этим вопросам от руководства АЭС Копаев не получил. Вместе с тем, измерения полей гамма-радиации на некоторых участках площадки АЭС, свидетельствовали о крайне неблагоприятной радиационной обстановке на станции. Озабоченность наших коллег резко возросла, когда они воочию убедились в том, что здание 4- го энергоблока разрушено. В то же время радиационная обстановка в г. Припять, где располагалась МСЧ-126, продолжала усложняться. Об этом в частности свидетельствовали измерения гамма-фона, проведенные группой Копаева в различных районах города. Оперативного оповещения руководства МСЧ по линии ГО о складывающейся ситуации в городе не поступало. Население города находилось в неведении об обстановке в Припяти и тем более о том, что происходило на ЧАЭС. По этому поводу в отчете аварийной бригады Института биофизики сказано следующее: «… одним из спорных (?! — авт.) решений штаба гражданской обороны был отказ от централизованного сообщения по местной радиосвязи о состоянии радиационной обстановки в городе». Учитывая непосредственную близость 50-тысячного города к аварийному объекту, Копаев и Селидовкин в 19.00 26 апреля выступили с предложением об эвакуации из города детей и беременных женщин. Эта рекомендация местным руководством в тот момент была проигнорирована. На фоне этих событий, основная задача нашей группы, которая обследовала пострадавших и занималась их сортировкой, сводилась к организации срочной эвакуации наиболее облученных людей в Москву в клинику Института биофизики и сравнительно менее тяжело больных — в киевские больницы. Начальник штаба гражданской обороны города проявил ничем не оправданное упрямство, возражая против срочной эвакуации пострадавших в Москву. Его предложение отправить больных людей поездом, тем более, на следующий день вызвало резкой протест нашей аварийной бригады, которая настояла все же на срочной эвакуации самолетами. Телефонная связь из Москвы с Припятью и, в частности, с МСЧ практически не работала. Получив, наконец, от Селидовкина информацию о готовившейся отправке пострадавших в количестве 129 человек двумя спецрейсами аэрофлота из Киева, мы убедились, что на Чернобыльской АЭС произошло нечто страшное. Что представляла собой клиника Института биофизики — Радиологический центр СССР — куда направлялись наиболее тяжело пострадавшие из ЧАЭС? Расположенная на двух этажах здания 6-й Клинической больницы клиника располагала 120 местами и двумя стерильными палатами. Здание больницы не было приспособлено к массовому приему людей с радиационными поражениями. Для оказания помощи такого рода пострадавшим в качестве обязательного элемента всей системы мероприятий в проекте специализированной больницы предусматривается размещение особого блока оснащенного соответствующей дозиметрической и радиометрической аппаратурой, душевыми кабинами, различными приспособлениями и устройствами для очистки (дезактивации) тела пострадавших в случае радиоактивного загрязнения. В этом блоке, размещаемом как правило на 1-м этаже здания, располагаются соответствующие процедурные помещения, где под контролем специальной аппаратуры производится обработка ран и ожогов, подвергшихся радиоактивному загрязнению. Однако в проекте 6-й больницы, построенной в 50-ые годы, подобного рода блока, санитарного пропускника предусмотрено не было, а в помещениях первого этажа располагалось физиотерапевтическое отделение. Когда обозначился масштаб поступления пострадавших, немедленно было принято решение о выписке больных, находившихся на излечении в больнице № 6, включая, естественно, и клинический отдел института. Отделения больницы были перепрофилированы с учетом возможности размещения тяжело пострадавших, в основном, по одному в каждой палате. Отделение реанимации и интенсивной терапии, а также отделение с асептическими палатами были выделены для оказания помощи больными с лучевыми ожогами. В палатах устанавливали источники ультрафиолетового излучения (для стерилизации воздуха), полы покрывали полихлорвиниловой пленкой и т. п. Из аптеки больницы извлекли аварийные запасы медикаментов, в институте была собрана вся наличная дозиметрическая аппаратура и передана в больницу. Персонал лаборатории счетчиков излучения человека (СИЧ) был уже на месте. В здании этой лаборатории института, расположенной рядом с больницей, были сосредоточены СИЧи, обладавшие высокой чувствительностью и позволявшие измерять содержание в теле человека гамма-активных радионуклидов и альфа-, гамма-излучателей. В этой части работы у нас проблем не возникало. К оказанию медицинской помощи пострадавшим мы, с помощью Министерства здравоохранения СССР, привлекли весь профессиональный и научно-технический потенциал здравоохранения Москвы. Были сформированы бригады хирургов-специалистов в области ожоговой травмы, поступали необходимые гематологические растворы, лекарственные препараты и т. п. Дозиметрическое обеспечение работ в больнице возглавил профессор К. Гордеев; по нашей просьбе гражданской обороной страны в распоряжение главного врача больницы № 6 была передана рота войск для оказания технической помощи. Всю клиническую компетенцию и ответственность по лечению облученных взяла на себя профессор А.К. Гуськова. Наконец, было получено сообщение о готовности к вылету первого самолета из Киева с 84 пострадавшими и сопровождавшими их лицами. В аэропорт Внуково были направлены два автобуса, в которых койки, сиденья и пол предусмотрительно покрыли пленочными материалами. … Мы спустились вниз встретить прибывших больных. Я никогда не забуду первого впечатления от этой картины встречи: лица людей выражали подавленность и отрешенность, безразличие и оглушенность. Некоторые пострадавшие, наоборот, были в состоянии эйфории, они шумно между собой переговаривались. Но таких были единицы. Состояние большинства прибывших — это сразу стало очевидным — было весьма тяжелым. В приемном покое дозиметристы начали измерения радиоактивной загрязненности одежды и тела наших пациентов. Через несколько минут ко мне подошел один из дозиметристов — на нем, как говорят, «лица не было». Отойдя со мной в сторону, он сказал: — Леонид Андреевич, у многих такая «грязь», что дозиметры «зашкаливает! Мы пошли в помещение, где производились измерения, я включил гамма-радиометр, который показал резкое, в тысячи раз, возрастание радиоактивного фона в комнате. Так как состояние большинства пострадавших было тяжелым, усугубившемся переездом из Припяти в Киев, а затем в Москву, к тому же у многих была резко выраженная гиперемия (покраснение) кожи, что указывало на развитие в ближайшее время тяжелых лучевых ожогов, — мы приняли решение только переодеть их в чистое белье и разместить по палатам, с тем чтобы санитарную обработку провести немного позднее, когда разберемся с диагнозом и прогнозом заболевания. Были установлены индивидуальные посты у каждой палаты. Так как клиника не была приспособлена к приему такой массы пострадавших, возникло множество проблем обеспечения лечебного процесса и радиационно-гигиенических требований. Для этого, в частности, потребовалось найти сотни метров пленки, пластиковых мешков для сбора радиоактивных отходов (повязок, тампонов и т. п.), бахилов, респираторов для персонала и т. д. В экспериментальных мастерских института, где изготавливались опытные партии средств индивидуальной защиты (СИЗ), разрабатываемых в одном из научных отделов, были изъяты все запасы пленочных материалов, респираторов и других средств. В палатах, где находились пострадавшие, регулярно проводили дезактивационные мероприятия. Нам удалось справиться с этой проблемой, но с огромным напряжением сил и средств. В целом следует констатировать, что из-за отсутствия элементарных возможностей для организации массового приема больных с высокими уровнями радиоактивного загрязнения, о чем говорилось выше, мы оказались неподготовленными для работы в таких условиях. В течение первых недель в палатах, где находились больные, в коридорах и в других местах, регистрировались повышенные уровни излучения и высокая степень радиоактивного загрязнения поверхностей и различных предметов. Мощность дозы гамма- излучения в палатах в первые дни достигала величин порядка нескольких десятков мР/ч (сотен мкГр/ч). Так как пострадавшие были загрязнены в основном короткоживущими радионуклидами, то, благодаря их распаду общая радиационная обстановка постепенно стабилизировалась. Тем не менее, это обстоятельство, связанное с «естественной» дезактивацией, не может служить сколько-нибудь серьезным оправданием. По инициативе К. Гордеева для санитарной обработки больных (после их размещения) был выделен ванный отсек физиотерапевтического отделения, где часть больных с высокими уровнями загрязнения кожных покровов проходила обработку и затем перемещалась в новые «чистые» палаты, а освободившиеся комнаты подвергались тщательной дезактивации. В тот же день поздно вечером прибыла вторая группа пострадавших в количестве 45 человек. Медицинский персонал, врачи работали на пределе своих психологических и физических возможностей: 129 пациентов требовали постоянного наблюдения и ухода. В кабинете главного врача больницы был организован некий штаб, который поддерживал связь, в основном, с различными медицинскими органами управления и научными учреждениями Москвы, требуя поставки все новых медикаментов, средств обеспечения и прочей техники, так как своих запасов, естественно, не хватало. А. Гуськова и А. Баранов, на которых легла особая ответственность и нагрузка, как и многие из нас, отдыхали по 3-4 часа в сутки, не уходя из клиники. Поздно вечером 27 апреля, когда все пострадавшие, наконец, были размещены, мы с Гуськовой вновь прошли по палатам. Осмотр больных и краткие вопросы относительно их состояния в первые минуты и часы после аварии (нас интересовали прежде всего важнейшие показатели и симптомы, свидетельствующие о степени тяжести облучения: сроки наступления тошноты, рвоты или поноса, покраснение кожных покровов) не оставили никаких сомнений в том, что, примерно, 30 человек были облучены в дозах несовместимых с жизнью. Они были живы, но уже убиты радиацией. Мы сознавали, что спасти их никакими современными методами лечения не удастся. Наши врачи буквально не отходили от этих больных и делали все возможное для облегчения их страданий. Особую озабоченность вызвало то обстоятельство, что у многих пострадавших значительные участки поверхности тела были резко гиперемированы, что свидетельствовало о больших дозах облучения кожных покровов и подлежащих тканей. У 11 % больных площадь лучевых ожогов кожи превышала 50 % всей поверхности тела, у 30 % она составляла от 10 до 50 %… По нашему опыту было очевидным, что через несколько дней эти участки на теле пострадавших превратятся в сплошную ожоговую рану. Эти больные с комбинированными радиационными поражениями требовали особого ухода и сострадания. Их лечение представляло особые трудности. Кстати важную роль в комплексном лечении лучевых ожогов сыграл разработанный в Институте биофизики А.П. Сафроновым оригинальный препарат под названием «лиоксазол». Применение его в виде спрея для орошения ожоговой поверхности способствовало улучшению течения заболевания и снижению выраженности болевого синдрома характерного для ожоговой травмы. … Во время осмотра больных и беседе ними мы стремились выяснить, что же в конечном счете произошло на ЧАЭС. Из отдельных эпизодов, рассказанных больными, картина аварии не складывалась, тем более, что многие наши пациенты — из числа профессионалов, вообще сомневались, что активная зона реактора разрушена. Пожарные рассказывали о борьбе с огнем на крыше машинного зала, в некоторых помещениях реакторного отделения, о многих местах возгорания (они погасили 30 очагов пожара). Основными неотложными задачами этих героических людей было предотвращение распространения огня на третий энергоблок, путем локализации пожаров на общей крыше машинного зала 3 и 4 энергоблоков, а также защита воспламеняющихся материалов, находившихся на территории АЭС, таких как дизельное топливо, резервуары с газом и склады химикатов. Усилия пожарных были направлены на тушение (как потом выяснилось) выброшенных в результате взрыва и обладавших огромной радиоактивностью блоков и кусков горящего графита. Для этих целей использовалась вода… Пожарные не были обучены тушению пожаров в радиационно-опасной обстановке; у них не имелось необходимого набора средств индивидуальной защиты и дозиметров. Эти люди, как это не прискорбно констатировать, оказались в роли камикадзе, с тем лишь отличием, что последние знают, на что они идут и ведают, кто их враг. Пожарные выполнили свой долг до конца: трудно представить, что могло произойти, если бы огонь распространился на 3-й энергоблок. Тем не менее, в организации защиты этих людей от облучения была единственная возможность: обеспечить, так называемую, защиту временем и дать радиопротективные препараты. Иными словами, только после грамотно организованной радиационной разведки и расчета допустимого времени пребывания в зоне высоких полей радиации каждого пожарника, возможно было решать вопрос о направлении их на борьбу с огнем. Ничего подобного, как известно, сделано не было, а такого рода тренировок на ЧАЭС до аварии не проводилось. Могут возразить: в те минуты каждая секунда была дорога, пожар мог быстро распространиться на другие строения и последствия оказались еще более катастрофическими. Если учитывать экстремальную обстановку, в которой оказались эти люди, то подобное заявление понять можно, но посылать пожарных в атомное пекло, не имея ни малейшего представления о радиационной обстановке недопустимо. Наряду с этим, к моменту аварии на ЧАЭС находилось 100 доз препарата Б — радиопротектора, эффективного при внешнем гамма- нейтронном облучении. Однако это средство использовано не было. Многие некомпетентные в области противорадиационной защиты лица, впоследствии утверждали, если, дескать, пожарные имели бы защитные костюмы, этой трагедии, повлекшей за собой смерть 6 их товарищей, не произошло. Пожарные, действительно, должны были иметь специально созданные плотные, нетканные водонепроницаемые костюмы для защиты от бета-излучения и маски для защиты органов дыхания и не более! Напомним, эти люди работали в полях интенсивного гамма-излучения, которое было основным фактором, предопределившим тяжесть исхода радиационных поражений. Как известно, для защиты от гамма-излучения принципиально не возможно, исходя из законов физики, создать такие костюмы. Но даже, если попытаться это сделать, то из-за высоких весогабаритных характеристик этих костюмов-монстров, человек практически не сможет в них двигаться. Возможно было заблаговременно иметь носимую локальную защиту (например, на область репродуктивных органов и т. п.). Маловероятно, что это обеспечило бы эффективную защиту, поскольку дополнительная весо-габаритная нагрузка на организм за счет свинцовых пластин ухудшила бы эргономику, в связи с чем участники работ затратили бы больше времени для выполнения заданий. Иными словами, они получил бы высокие дозы общего гамма-облучения. … Операторы аварийной смены на наши вопросы отвечали достаточно односложно, без особого желания, внутренне (это чувствовалось) переживая случившееся и свою возможную вину в происшедшей трагедии. Тем не менее, из их ответов отнюдь не следовало, что реактор разрушен. Они действительно свидетельствовали, что произошло последовательно два каких-то мощных удара, но к чему это могло привести комментировать не стали. Нам оставалось констатировать непреложный факт: высокие поля облучения, возникшие после аварии в здании 4-го блока и на крыше машинного зала, наличие огромных количеств высокорадиоактивной воды, распространившейся по многим помещениям, о чем мы узнали от облученных работников станции, несомненно указывали на разрушение конструкций аппарата. Итак, из бесед с пострадавшими мы не могли получить сколько-нибудь целостного представления о радиационной обстановке на станции, знание которой для нас было чрезвычайно важно. Лишь через несколько недель, когда нашими атомщиками, по их мнению, была полностью восстановлена общая картина аварии, то из описания этих событий, ситуация выглядела следующим образом. Во время первого взрыва произошло разрушение топливных элементов, измельченный (диспергированный) материал из активной зоны был выброшен наружу (защитная крышка реактора весом в 1000 тонн (!) взрывом была перемещена в вертикальное положение). Разрушились основные конструкции реакторного здания и все технологические каналы. Регулирующие стержни поднялись, а горизонтальные трубопроводы оказались срезанными. В результате второго взрыва из шахты реактора было выброшено около 25 % массы графитовых блоков, а также высокорадиоактивных материалов из технологических каналов. Пар и вода из разорванных трубопроводов системы снабжения и вода из разрушенных защитных баков поступила в активную зону, в реакторный зал и помещения под нижней плитой активной зоны (в помещение барбатера). Произошел прорыв пара из активной зоны реактора во внешнюю среду. В момент взрыва разогрев топлива достиг значений порядка 1600-1800° С. В этот период выход продуктов деления из шахты реактора во внешнюю среду определялся, в основном, процессами горения графита. Вентиляционная система 4 блока в течение нескольких часов продолжала работать после аварии (!), что привело к заносу большого количества радиоактивности в помещения 1-3 блоков. Для снижения температуры обломков активной зоны в нее стали подавать воду с помощью вспомогательных насосов. Продолжалась эта операция в течение 10 ч (!) с расходом воды 200-300 т/ч. Иными словами многие сотни тонн высокорадиоактивной воды заполнили различные помещения 3 и 4 блока. Наконец, закачка воды была прекращена вследствие опасности затопления энергоблоков № 1 и № 2… Как впоследствии выяснилось, безуспешность попыток охлаждения активной зоны была обусловлена разрушением всех топливных каналов и верхней трубопроводной системы, а также нижних водных соединительных магистралей. Таким образом, были созданы условия для выноса из реактора громадных количеств радиоактивности, что создавало дополнительную опасность облучения людей. Оценить вклад этих событий в ухудшение и без того тяжелейшей радиационной обстановки, возникшей в результате разрушения реакторного блока, нелегко. Однако попытаться представить, что же происходило в результате закачки воды в активную зону реактора, возможно. Общая радиоактивность материалов в активной зоне реактора 4-го энергоблока в момент взрыва превышала астрономическую величину — 4.1019 Бк, или более миллиарда кюри! По весьма ориентировочным оценкам суммарный выброс радиоактивности (за исключением инертных радиоактивных газов) составил 3-4 % от количества, находившегося в реакторе. Таким образом, основное количество радиоактивности осталось на месте. В первые минуты после аварии пар и вода из разорванных систем снабжения и вода из защитных баков, как мы только что говорили, поступила в активную зону, а также в реакторный зал и в необслуживаемые помещения под нижней плитой активной зоны. Никто не знает, о каком объеме воды в данном случае идет речь. Затем в активную зону закачивают ~3000 тонн воды, которая по заявлению экспертов пошла в другие части поврежденного первого контура. Трудно, если невозможно, оценить сколько было вынесено при этом радиоактивности, однако очевидно, что удельная радиоактивность этой воды была исключительно высокой*. Многие пострадавшие рассказывали, что они работали «по колено» в воде. Когда мы обсуждали причины появления лучевых ожогов у больных, то становилось очевидным, что среди различных видов радиационного воздействия на кожные покровы, именно вода (мокрая одежда) оказалась мощным источником контактного бета-гамма-облучения кожи и подлежащих тканей. * * * … Ночью 27 апреля вместе с клиницистами и физиками-дозиметристами мы собрались на консилиум для обсуждения предполагаемых доз облучения наших пациентов. Никакими данными физической дозиметрии мы не располагали, так как пострадавшие не имели аварийных индивидуальных дозиметров, а сопровождающие их лица по этому поводу никакой информации от руководства ЧАЭС и местной службы дозиметрического контроля не получили. Из расспросов больных удалось выяснить, что у части из них в момент аварии были дозиметры ИФКУ, рассчитанные на регистрацию низких (не аварийных) уровней облучения. Пожарные, вообще, не имели индивидуальных дозиметров*. В который раз мы столкнулись с безответственностью и преступной халатностью лиц, отвечающих за дозиметрическое обеспечение персонала на некоторых атомных объектах. В этот момент любые данные по дозиметрии представляли для нас исключительное значение, так как эти сведения помогли бы клиницистам отрабатывать тактику лечения пострадавших. Предварительные соображения относительно доз облучения были получены после обследования больных и на основании первых анализов крови. Мы обсудили дальнейшую тактику оценок доз облучения путем использования метода биологической дозиметрии по хромосомным нарушениям в лимфоцитах периферической крови и клеткам костного мозга. Затем было решено отобрать некоторые сохранившиеся металлические предметы и кусочки одежды пострадавших для измерения в них ЭПР-сигнала. Этот метод использовался в институте с 1976 года благодаря разработкам С.Н. Крайтера, безвременно ушедшего из жизни в возрасте 35 лет. Нам было важно знать была ли нейтронная компонента в облучении пострадавших, так как никакой информацией по этому поводу мы также не располагали. С этой целью уже через 2 часа после госпитализации первой партии больных были взяты пробы крови для измерения в них активированного нейтронами натрия-24. Проведенные исследования не обнаружили следов нейтронной активации, что в тот момент мы рассматривали как первое доказательство того, что авария не была обусловлена самопроизвольной цепной реакцией деления. Одновременно определили объем исследований по оценке внутреннего облучения, включая регистрацию радиоактивных изотопов йода в щитовидной железе. С помощью экспресс- анализов у 10 пациентов мы получили первые предварительные данные об уровнях внутреннего облучения организма за счет попадания в тело альфа-активных и бета-гамма-активных радионуклидов. К счастью, этот компонент воздействия оказался незначительным в сравнении с общим гамма-бета облучением людей, клиническая картина которой не вызывала никаких сомнений. (В течение последующих многообразных исследований было установлено, что уровни общего облучения наших пациентов оказались в пределах от 100 до 1370 рад (1-13,7 Гр), а дозы бета-гамма облучения кожных покровов у некоторых больных исчислялись многими тысячами рад). Предварительные данные об уровнях облучения щитовидной железы у пострадавших показали, что только в единичных случаях ожидаемые дозы облучения этого органа превысят уровни более 3-6 Гр. Таким образом, уже в течение первых суток после госпитализации больных, можно было сделать важный для нас вывод, что определяющим фактором в развитии острой лучевой болезни у всех без исключения пострадавших является общее внешнее гамма-бета облучение организма. Это обстоятельство предопределяло тактику лечения и прогноз заболевания. В отношении группы больных с комбинированными поражениями (острая лучевая болезнь и лучевые ожоги за счет местного бета-гамма облучения) стало очевидным, что успех лечения этих пациентов и исход заболевания в значительной степени будет определяться распространенной лучевой травмой кожных покровов и подлежащих тканей (этот прогноз, увы, оправдался: в 17 из 28 случаев летальных исходов обширные местные лучевые поражения явились основной причиной смерти больных). Высокие уровни поверхностного радиоактивного загрязнения, которые мы регистрировали на одежде и теле пострадавших, не давали нам покоя. Новой информации с ЧАЭС к нам не поступило, в Министерстве атомной энергетики отделывались общими фразами, а Министерство здравоохранения также как и мы находилось в информационном вакууме. В составе Правительственной комиссии, вылетевшей в Чернобыль 26 апреля, был первый заместитель министра здравоохранения Е.И. Воробьев, в свое время возглавлявший 3 Главное управление. Наши попытки дозвониться к Воробьеву в Чернобыль оказались безуспешными. Поэтому я позвонил министру здравоохранения С.П. Буренкову. Кратко обрисовал складывающуюся совершенно ненормальную обстановку с информацией об аварии. На другом конце провода воцарилось молчание. Наконец, министр ответил, что Воробьев действительно молчит, не докладывает. Обещал связаться с ним по телефону высокочастотной правительственной связи и затем позвонить мне. Вечером 27 апреля к нам в клинику по нашей просьбе приехала Нина Константиновна Гасилина — начальник Управления радиационного мониторинга Государственного комитета по гидрометеорологии. Мы знакомы с ней много лет, Гасилина — крупный специалисте огромным опытом работы в области радиоактивности внешней среды, в ее отделе, как нам представлялось, должны были концентрироваться все оперативные данные по Чернобылю. Оказалось, что информацией о радиационной обстановки на ЧАЭС Гасилина не располагала (позже выяснилось, что за эту деятельность в тот период несли ответственность химические войска Министерства обороны). Госкомгидромет по состоянию на 27 апреля располагал лишь предварительными данными о радиационной обстановке за пределами АЭС. На секретной карте, которую нам показала Гасилина отчетливо выявлялось два направления распространения радиоактивности в ближней зоне вокруг ЧАЭС: в западном направлении по территории Украины и в северном направлении — на территорию Белоруссии. Конфигурация распространения радиоактивных продуктов в данном случае имела веерообразный вид и в основном проецировалась на территорию юга Гомельской области. Что происходило на местах нам, естественно, не было известно, мы даже не знали, что к этому моменту уже было эвакуировано население города Припять, расположенного на расстоянии 3-5 км от ЧАЭС на территории Украины. Тем не менее, располагая свежей информацией от Гасилиной, у меня возникла мысль позвонить в Минск министру здравоохранения Белоруссии Е.Н.Савченко, с которым я был знаком, с тем, чтобы сориентировать его по радиационной обстановке на юге Белоруссии. Нам удалось связаться с ним по телефону утром 28-го апреля. На мой вопрос, что известно министру о радиационной обстановке в Белоруссии, Савченко ответил, что имеет лишь косвенные сведения о том, что «что-то» произошло в Чернобыле, но никакими данными он не располагает. И тем более, нет никакой информации и команд сверху… Ситуация обычная для того времени: все держалось в секрете, даже от министра здравоохранения… Я кратко сообщил ему об обстановке и сказал: — «Николай Евсеевич, нет времени, следует безотлагательно уточнить радиационную обстановку в этих местах. Мой совет: начинайте развертывать медицинские силы на юге Гомельской области, решайте вопрос об эвакуации населения из близлежащих к Чернобылю населенных пунктов. Организуйте йодную профилактику и, особенно, потребуйте запрета на потребление молока там, где это необходимо». Должен отметить, что Савченко в этой сложнейшей обстановке проявил себя с самой лучшей стороны. Именно благодаря его настойчивости все же началось, пусть даже с опозданием и не по вине Савченко, отселение жителей из районов, примыкавших к зоне аварии и предпринимались меры по организации йодной профилактики. Во всяком случае в докладе генерала Алтунина — начальника ГО страны — на заседании Правительственной комиссии 3 мая говорилось о том, что «в 30-км зоне, примыкающей к Белоруссии, где проживает 13 тыс. чел., уже вывезли всех детей и беременных женщин, применяются йодистые препараты, обнаружено молоко, загрязненное йодом-131». (Позже выяснилось, что всеобщая эвакуация жителей их этой зоны как в Белоруссии, так и на Украине не была выполнена ни 4, ни 5 мая. Только 6 мая эта акция была завершена). … Клиника Института биофизики. Утро 28 апреля. Прошло более двух суток после аварии. Данных о ситуации в Чернобыле у нас по- прежнему нет. Кроме сугубо предварительных оценок радиационной обстановки, которые мы получили в инициативном порядке от Н.К. Гасилиной, никакой новой информации в Министерстве здравоохранения, и тем более у нас, в клинике не было. Мы продолжаем заниматься организацией помощи пострадавшим, но все помыслы были о том, что же происходит в эпицентре аварии и за ее пределами. В 11.00 К.И. Гордеев докладывает о радиационной обстановке в больнице. Предпринимаются экстренные меры к ограничению «расползания» радиоактивности по помещениям. Производится влажная уборка мебели, различных покрытий. В полиэтиленовые мешки собираются все твердые отходы и т. п. Однако из-за отсутствия спецканализации, которая не была предусмотрена в проекте больницы, сточные воды вынуждены спускать в общую канализацию, но с большим разбавлением. Это единственная возможность, так как сбор их в какие-либо временные емкости технически осуществить не удастся. Основное «успокоение» в том, что мы имеем дело с коротко живущими радионуклидами, которые в ближайшие дни практически распадутся… Гордеев спрашивает: — Есть ли сведения о том, что же произошло с реактором 4-го блока? Я развожу руками — никакой информации нет. Мой собеседник говорит: — Вы знаете, я 15 лет прослужил начальником службы радиационной безопасности Семипалатинского полигона. Был в самых сложных переделках. Несколько раз попадал под облако ядерного взрыва, но никогда не встречался с такой радиоактивной загрязненностью людей, поступивших к нам в клинику. На станции произошло нечто, что не укладывается в моем понимании аварии. Что-то нужно предпринимать. — Константин Иванович! Как и Вам, вся эти история не дает мне покоя. Давайте рассуждать: реакторное здание РБМК не имеет контаймента (массивной герметичной оболочки, бетонного колпака). Если пожарные, работавшие на крыше машинного зала, почти все получили высокие дозы общего облучения и лучевые ожоги, следовательно какие-то радиоактивные материалы были выброшены из реактора и оказались на крыше? Отсюда напрашивается вывод, что активная зона разрушена и здание реактора тоже? Был бы контайнмент, может быть этого и не произошло?» Гордеев возбужденно говорит, что если это действительно так, а в этом он почти не сомневается, то, следовательно, радиоактивные материалы из разрушенного реактора должны в огромных количествах высвобождаться во внешнюю среду и быстро распространяться на огромные территории!… Ведь у Израэля (Председатель госкомитета по гидрометеорологии) не хватит авиационных сил и средств, чтобы всю эту ситуацию немедленно взять под контроль?(Гордеев оказался прав. На заседании Правительственной комиссии 29 апреля в Чернобыле докладывалось, что только 1 самолет радиационной разведки Госкомгидромета облетает территорию за пределами Ч АЭС, 30 апреля появились еще один самолет и вертолет, оснащенные приборами для этих целей.) Вдруг Гордеев высказал следующую мысль: — Необходимо срочно задействовать службу спецконтроля Министерства обороны. Надо обратиться к моим бывшим коллегам-военным из Главного управления МО СССР, которые возможно окажут содействие. Могу ли я сослаться на Ваше положительное мнение? — Безусловно. Кстати, Константин Иванович, возможно ли, что эта служба до сих пор не привлечена к подобным работам? Гордеев не задумываясь, меланхолично ответил: — У нас все может быть… Что же представляла собой служба спецконтроля МО? Нам было известно, что основной задачей этого подразделения министерства обороны было обеспечение контроля (с помощью авиационных средств, оборудованных соответствующей дозиметрической аппаратурой) за перемещением радиоактивных воздушных масс на территории СССР после испытательных ядерных взрывов. Во главе этой службы в 1986 году был генерал-майор-инженер М.Л. Шмаков — высокообразованный профессионал и весьма рассудительный человек. Было решено, что Гордеев именно ему нанесет свой первый визит (я улетал вместе с министром здравоохранения С.П. Буренковым в Чернобыль). Однако он, как дисциплинированный человек, все же решил доложить о нашей инициативе одному из руководителей 3-го Главного управления МЗ СССР, которому подчинялся Институт биофизики. Как впоследствии мне рассказал Гордеев, он получил там соответствующее внушение за попытку выполнения несвойственных ему функций: — Вы занимайтесь своими обязанностями в институте, какое Вы имеете отношение к данному вопросу, это не Ваше дело и т. д. и т. п. Воистину, любая инициатива наказуема. Тем не менее, Гордеев 28 апреля вечером направился к Шмакову. К счастью, он оказался на месте и немедленно принял Гордеева. Сразу выяснилось, что ни министром обороны, ни генеральным штабом МО служба спецконтроля в течение 26-28 апреля к работам по чернобыльской аварии привлечена не была. Когда ошеломленный этой информацией Гордеев рассказал Шмакову о пострадавших, поступивших в клинику, и наших предположениях о возможном характере катастрофы в Чернобыле, Михаил Лифантьевич немедленно дал согласие на подключение службы спецконтроля к обследованию территории страны. По существующим канонам он не имел права самостоятельно принять столь ответственное решение. Тогда вместе с Гордеевым они обратились к непосредственному начальнику Шмакова — генерал- лейтенанту-инженеру С.А. Зеленцову, который после недолгого раздумья взял на себя всю ответственность и дал согласие Шмакову поднять авиацию в воздух и направить ее на запад, на Европейскую территорию СССР. У Гордеева сохранился дубликат уникальной карты, где можно видеть первые итоги работы службы спецконтроля: уже в течение 29 апреля и в последующие дни этой службой была обследована огромная территория Европейской части страны вплоть до Бреста — на западе и Волги — на востоке. Все данные по распространению воздушных радиоактивных масс направлялись военными в Госкомгидромет, где осуществлялось обобщение поступающей информации. Как это часто случается в нашей стране об этой гигантской работе службы спецконтроля практически никогда никто не упоминал. Рассказанный эпизод весьма показательно отражает состояние организации системы оперативного мониторинга радиационной обстановки в стране в чрезвычайной ситуации. Невозможно понять, как могло случиться, что ни высшие власти государства, ни руководство Министерства обороны немедленно после аварии в Чернобыле не привлекли к этой деятельности свою специализированную службу. Ведомственная разобщенность, поголовная секретность вновь, в который раз, сыграли свою неприглядную роль. Если бы не инициатива «снизу» от людей, не имевших формально и по существу отношения к этой деятельности, если бы не мужество генералов Зеленцова и Шмакова, взявших на себя ответственность за практическую реализацию этой инициативы, — важнейшая оперативная информация о динамике радиационной обстановки в стране в первые дни после аварии оказалась бы менее полной и своевременной. … Во время нашей дискуссии с Гордеевым о необходимости подключения службы спецконтроля мне позвонил Буренков и сообщил, что с Воробьевым связаться не удалось. Сергей Петрович явно нервничал: как он мне рассказал, из беседы по телефону с исполняющим обязанности министра здравоохранения Украины — Зелинским (министр Романенко находился в служебной командировке в США) стало очевидным, что несмотря на предпринимаемые усилия, местное медицинское руководство не имеет адекватной информации о событиях в Чернобыле. Тем не менее, в больницах Киева развернуты койки для обследования населения из зоны Чернобыля, а в Институт онкологии и рентгенорадиологии уже госпитализированы больные с острой лучевой болезнью. — «Что происходит — рассуждал Буренков, — в Чернобыле авария, много облученных, а министр здравоохранения Союза не имеет необходимой информации об обстановке не только на атомной станции, но и за ее пределами». После небольшой паузы он спросил: — «Вы закончили прием и размещение больных?» Выслушав утвердительный ответ, Буренков сообщил: — «Завтра утром (29 апреля) мы с Вами вылетаем в Чернобыль. Вы будете моим консультантом. Постараемся на месте разобраться в обстановке». Обсудив с профессором Булдаковым, который оставался во главе института на время моей кратковременной командировки, ряд неотложных вопросов, мы условились, не ожидая указаний сверху, направить бригаду наших специалистов в Белоруссию. Я попрощался с А. Гуськовой, пожелав ей душевных сил и мужества в предстоящей нелегкой работе. Действительно, на хрупкие плечи этой женщины — крупнейшего клинициста-радиолога, имевшей непревзойденный в мире опыт лечения острой лучевой болезни человека, легла особая ответственность. Я не сомневался, что Ангелина Константиновна и весь персонал сделают все возможное и даже невозможное ради спасения жизней и излечения пострадавших от переоблучения… Автор — Ильин Л.А. — из книги — Реалии и мифы Чернобыля Источник: biblioatom.ru 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
