12:36 Реалии и мифы Чернобыля. 29 апреля |
 29 апреля, Киев: министерство здравоохранения Украины не имеет информации о событиях на атомной станции. 30 апреля — в эпицентре катастрофы. Возможна новая трагедия. Предупреждение об экстренной эвакуации людей из зоны аварии. … 29 апреля ранним утром мы вылетели специальным рейсом аэрофлота из Москвы в Киев. В самолете было много пассажиров — руководителей и экспертов различных ведомств, институтов и проектных организаций. Все направлялись в Чернобыль, чтобы на месте разобраться в обстановке и оказать содействие в организации аварийных работ. Сосредоточенные, напряженные и хмурые лица молчаливых пассажиров с очевидностью отражали их психологическое состояние. Эти люди знали, что на ЧАЭС произошла катастрофа, но всех угнетало состояние неопределенности и неинформированности о случившемся, о причинах и масштабах аварии… Самолет приземлился в аэропорте Жуляны, который обслуживал местные авиалинии и остановился на дальней стоянке. Нас встречал Зелинский и его коллеги по Министерству здравоохранения Украины. Он рассказал, что они заняты организацией приема и обследования населения, эвакуированного из г. Припять в близлежащие районы Киевской области, а также лиц, поступивших в городские больницы города, в которых происходит в основном пассивная госпитализация людей из пострадавшей зоны. Ощущается острый недостаток в специалистах-радиологах и гигиенистах, не хватает дозиметрической аппаратуры, много неразберихи в организации санитарной обработки людей, приезжающих их зоны аварии. Никакими сведениями о радиационной обстановке на площадке АЭС Зелинский не располагал. Официальных данных об обстановке на территории Украины также не было. Иными словами, как и в Москве, руководство Минздрава Украины оказалось по существу в информационной блокаде. Требовалось предпринимать экстренные меры. Вскоре выяснилось, что в министерстве и на местах многие сотрудники не имели достаточного представления о конкретных мероприятиях по защите населения, которые следует осуществлять в случае аварии на атомном реакторе, никто толком не знал о предельных дозах аварийного облучения населения, о технологии йодной профилактики и т. д. За исключением специалистов-медиков большинство медицинских работников имело общее представление по этим вопросам, почерпнутых из формальных и непопулярных занятии по гражданской обороне применительно к атомному нападению вероятного противника… — Раздавались ли йодистые препараты населению г. Припять и жителям, проживающим вокруг Чернобыля?, — спросил я Зелинского. Из его ответа следовало, что такие попытки как-будто предпринимались, но министерство здравоохранения не имеет конкретных сведений. — Имеются ли запасы таблеток йодистого калия на складах мобилизационного резерва или в аптеках? Не получив утвердительного ответа, мы предложили мобилизовать всех фармацевтов и срочно готовить лекарственные формы препаратов йода, с тем, чтобы их немедленно направлять в зоны высокого радиоактивного загрязнения. Инструкций по йодной профилактике в министерстве и на местах не оказалось, равно как и упомянутых выше регламентирующих документов по защите населения в случае аварии на атомном реакторе. Вскоре выяснилось, что никаких запасов таблеток йодистого калия, которые как помнит читатель, выпускал для нужд гражданской обороны и военного ведомства Дарницкий химико-фармацевтический завод, расположенный на окраине Киева — не оказалось. По мере ознакомления с обстановкой нарастало множество проблем. Одна из них — острая нехватка табельной дозиметрической аппаратуры. Буренков дал указание вскрыть склады мобилизационного резерва Министерства здравоохранения на случай чрезвычайной ситуации. Как впоследствии стало известно, обнаруженная там дозиметрическая аппаратура, в частности, переносные гамма-бета радиометры ДП-5 не имели комплектов батарейного питания… Только за этими отдельными эпизодами, с которыми мы столкнулись в первые часы пребывания в Киеве, просматривалась общая картина неразберихи, порожденная неподготовленностью Системы к действиям в чрезвычайной обстановке. Сразу возникали проблемы организационного характера, и, в частности, вопрос о том, кто за что отвечает? Чем, например, занята медицинская служба гражданской обороны, каковы ее задачи в данной ситуации, как она сотрудничает с Министерством здравоохранения республики? Имеются ли планы взаимодействия с ГО? На все эти вопросы ясного ответа мы не получили. Напомним, что прошло уже 4 дня после аварии… В свою очередь Буренков и Министерство здравоохранения Украины к этому моменту не располагали сколько- нибудь достоверной информацией о событиях на Чернобыльской АЭС и о динамике радиационной обстановки вокруг этого аварийного объекта. Тем не менее, следует подчеркнуть, что киевские медики, и в частности, работники Министерства здравоохранения Украины в эти дни достаточно оперативно решили три главных задачи: подготовили ряд больниц и научных учреждений клинического профиля к приему и размещению (возможному поступлению) нескольких тысяч пострадавших; направили бригады медицинских работников в районы эвакуации населения и организовали (с нарастающей тенденцией) контроль за радиоактивностью пищевых продуктов и питьевой воды по крайней мере в г. Киеве. Как уже отмечалось, наблюдался острый дефицит дозиметрической аппаратуры, не хватало специалистов. К чести наших киевских коллег из институтов медико-биологического профиля, где имели дело с ионизирующими излучениями, они стали срочно приспосабливать наличную клиническую дозиметрическую аппаратуру для обследования поступавших на госпитализацию. Сложнее обстоял вопрос с организацией массовых обследований населения, и, особенно детей, с целью выявления и оценки уровней облучения щитовидной железы в результате попадания внутрь организма радиоактивных изотопов йода. К моменту нашего приезда в Киев, т. е. спустя 4 суток после катастрофы, эффективных организационных мероприятий в этой важнейшей области радиологического контроля и защиты со стороны Минздрава Украины предпринято, к сожалению, не было. И тем, не менее, во многих случаях, как впоследствии выяснилось, в районах, оказавшихся в зоне аварии, подобного рода измерения осуществляли в инициативном порядке местные дозиметристы из радиологических групп санитарно-эпидемиологических станций и ГО. Положение дел усугублялось тем обстоятельством, что мы с нашими коллегами из Министерства здравоохранения республики не располагали никакими официальными данными о распространении радиоактивных выбросов, в частности по территории Украины. Как уже отмечалось поступали лишь отрывочные сведения из различных источников, не позволявших получить конкретного представления о зонах радиоактивного загрязнения. По существу единственной информацией для нас по этому вопросу были неофициально сообщенные данные Н.И. Гасилиной по состоянию на 27 апреля. Медлить было нельзя. Требовалось срочно организовать оперативные группы профессионалов, оснащенных необходимой техникой и, главное, обеспеченных средствами передвижения для работы в зонах радиоактивного загрязнения. В свое время, в 70-х годах, многие областные и республиканские радиологические группы санэпидстанций были оснащены подвижными радиологическими лабораториями ПРЛ-69, которые были разработаны под руководством нашего сотрудника Л.Р. Романова. Эти ПРЛ, соответствовавшие лучшим международным стандартам, выпускались мастерскими при Ленинградском (С.-Петербургском) институте радиационной гигиены. (Из-за постоянных финансовых и материально-технических затруднений, отсутствия государственных заказов на эти лаборатории деятельность упомянутых мастерских в начале 80-х годов была свернута). Помнится, в свое время были жалобы и на то, что эти уникальные лаборатории на колесах в ряде случаев разукомплектовывались на местах, при этом автомашины, в которых монтировалось специальное оборудование, и приборы использовались явно не по назначению. Типичная советская практика. В Министерстве здравоохранения Украины аварийных бригад, оснащенных такими ПРЛ не оказалось, поэтому не оставалось иного выхода, как прибегнуть в помощи Л.Р. Романова. Я знал, что он со своими сотрудниками продолжал совершенствовать свои ПРЛ для целей оперативного анализа радиационной обстановки и несомненно располагал, по крайней мере, двумя такими лабораториями. Поздно вечером 29-го апреля я позвонил из Киева Романову домой — мне сообщили, что он на работе. Соединившись с ним по телефону, я спросил, чем он занимается в столь поздний час. — Готовимся завтра начинать измерения людей, прибывающих из Киева в Ленинград. — Лев Романович! Подготовьте ПРЛ и завтра своим ходом выезжайте в Киев. Требуется провести дозиметрическое обследование многих тысяч людей, особенно детей на содержание радиойода в щитовидной железе. Приготовьтесь к продолжительному пребыванию в отрыве от дома. Вы поступаете в распоряжение Минздрава Украины. Этому человеку ничего не требовалось объяснять. Для солидности (Лев Романович любил почет и внимание со стороны начальства) я сообщил, что это личное указание министра Буренкова. По старой привычке Романов ответил: — Шеф, все понял, будем в Киеве послезавтра. — Я буду в это время в Чернобыле. После согласования плана действий в Киеве, приезжайте ко мне, обсудим конкретную программу работы. Группа Романова прибыла в Киев 1 Мая 1986 г. и немедленно приступила к работе. Пренебрегая своим здоровьем (Романов перенес два инфаркта миокарда), не считаясь со временем, этот замечательный специалист вместе со своими коллегами исколесил все районы радиоактивного загрязнения, расположенные на западном радиоактивном следе. В общей сложности его группой совместно с коллегами из других учреждений, включая 100 бригад дозиметристов, было обследовано около 150000 человек, а все полученные ими данные измерений были переданы в последующем нашим украинским коллегам из Всесоюзного Центра радиационной медицины АМН СССР. К сожалению, в последовавших в дальнейшем научных публикациях по этой проблеме, основной базой которых оказались уникальные материалы группы Романова, ссылки на истинных авторов за редкими исключениями не приводились. Параллельно с этой работой часть группы Романова оказывала на местах непосредственную помощь в организации грамотного контроля за радиоактивностью продуктов питания, и в частности, молока — основного «поставщика» радиоактивного йода в организм. Работу в зонах радиоактивного загрязнения, касавшуюся в основном дозиметрических измерений, Романов и его сотрудники сочетали с рекомендациями по профилактике среди населения «йодной опасности». Будучи, в сущности, тяжело больным человеком, Л.Р. Романов продолжает активно работать и в настоящее время, посвящая значительную часть своего времени не столько новым разработкам, сколько поиску ассигнований для сохранения коллектива своих сотрудников… … Возвратившись в два часа ночи в гостиницу, мы с Буренковым попытались подвести итоги нашего кратковременного пребывания в Киеве. Основные выводы, которые с очевидностью следовали из анализа ситуации, заключались в следующем. Во-первых, руководство Министерства здравоохранения не располагало сколько-нибудь целостной информацией о радиологической обстановке на Украине и было практически полностью лишено сведений о состоянии дел на Чернобыльской АЭС. Во- вторых, ощущался явный недостаток оперативной информации из районов, подвергшихся радиоактивному загрязнению. Кроме указания на эвакуацию населения города Припять министерство не располагало сведениями о ходе эвакуации (если таковая была) других населенных пунктов в зоне, прилегающей к ЧАЭС. В-третьих, мы убедились в том, что на Украине не существовало отработанной заранее системы мер по противорадиационной защите населения в случае крупномасштабной радиационной аварии, равно как и системы взаимодействия различных ведомств в этих случаях. (В дальнейшем стало очевидным, что положение дел в этой области на Украине полностью соответствовало тому, что наблюдалось и происходило в Белоруссии и в России). Этот далеко не полный перечень констатаций свидетельствовал о сложности создавшегося положения и требовал незамедлительных решений. Стало ясным, что из-за острой нехватки специалистов и дозиметрической аппаратуры необходимо было оказать помощь нашим украинским коллегам. Вызов группы Романова из Петербурга был нашей первой реакцией в этом направлении. Далее, не ясной была обстановка с возможными острыми радиационными поражениями населения. Руководство министерства здравоохранения Украины располагало лишь сведениями о поступивших в киевские медицинские учреждения больных непосредственно с атомной станции. Необходимо было срочно организовать выявление всех случаев возможной острой патологии среди населения с участием прежде всего небольшой группы специалистов радиологов, основные кадры которых были сосредоточены в киевских институтах, а не на местах, в районных больницах. Вопросов было множество. Нас с Буренковым не покидало чувство тревоги, обусловленное прежде всего безмерно раздражавшей неизвестностью с положением дел на ЧАЭС. В тот момент мы полагали, что именно там, в Правительственной комиссии Щербины мы найдем ответы на мучившие нас вопросы. Кстати, небезынтересно подчеркнуть, что ни один из руководителей Министерства здравоохранения Украины, на территории которой произошла авария, вплоть до 30 апреля не был приглашен в эту комиссию для информации об аварии и отработки вопросов взаимодействия в области медицины, как впрочем не было проявл но инициативы в этом отношении и с другой стороны. Поэтому Буренков решил взять с собой в Чернобыль и. о. министра — Зелинского. Рано утром, 30 апреля, мы вылетели на военном вертолете из аэропорта Жуляны в Чернобыль. Начиналась новая страница моей жизни… * * * Мы летели на высоте 200-250 метров. Радиометр, который я взял в собой, регистрировал повышенные уровни гамма-излучения, которые постоянно колебались в больших пределах при подлете к Чернобылю. Вертолет попадал в воздушные массы, «транспортировавшие» радионуклиды из 4-го блока. Через полчаса мы приземлились на поле спортивного стадиона Чернобыля. Неподалеку находилось двухэтажное здание райкома партии, в котором разместился штаб Правительственной комиссии (ПК). По дороге мы увидели много военнослужащих и разнообразной военной техники. Первое впечатление — мы оказались в боевой обстановке. Поражала иррациональность происходящего: типичный благоухающий украинский городок, добротные дома, утопающие в садах, но уровень радиации в нем (30 апреля) — 40 мР/ч, а рядом, всего в нескольких километрах, идет борьба с атомным чудищем, зависают над реактором вертолеты, по дорогам к Чернобылю движутся сотни автомашин, бронетранспортеров, навстречу в противоположном направлении везут ревущий скот из зоны аварии, множество милиционеров на дорогах… В штабе ПК, как в муравейнике, много гражданских лиц и военных. Они одеты в куртки и брюки, как персонал на атомных объектах, респираторы висят на шее, лишь у некоторых из них (я обратил внимание) — индивидуальные дозиметры. Мы вошли в кабинет председателя ПК Щербины — заместителя председателя Совета Министров СССР, который сидел за столом с членами ПК, в том числе с заместителем Буренкова Воробьевым и академиком Легасовым. Буренков, поздоровавшись со Щербиной, сразу стал отчитывать Воробьева: — Почему ничего не докладывали мне об обстановке, для чего Вас сюда послали, Вы будете наказаны… Меня послал Рыжков, чтобы разобраться, что здесь происходит. Щербина несколько опешил, но затем в свою очередь повышенным тоном заговорил с министром: — Кто Вам дал право на такое поведение в моем присутствии. Воробьев выполняет свои обязанности, а Вас сюда никто не приглашал. И т. д. и т. п. Перепалка также быстро закончилась, как и началась. Успокоившись, Буренков попросил Щербину проинформировать о том, что же в конце-концов произошло с реактором и какие ожидаются последствия. Не потрудившись дать сколько-нибудь обстоятельного пояснения обстановки, возникшей в связи с аварией, Щербина основное внимание сосредоточил на критике Министерства здравоохранения СССР, которое не обеспечивает посылку врачей в места эвакуации для обследования людей. Наконец, Щербина сообщил, что ситуация на станции находится под контролем ПК. Бросалась в глаза явная тенденция Щербины к упрощению ситуации, возникшей вследствие аварии на ЧАЭС. Холодно попрощавшись с Буренковым, он отпустил Воробьева. Разговор Буренкова с Воробьевым и Зелинским был продолжен, а я неудовлетворенный общими оценками Щербины, решил пообщаться с людьми, находившимися в штабе. Встретив много знакомых коллег-ядерщиков, особенно обрадовался, когда увидел А. А. Абагяна — директора Института атомных электростанций из Москвы. Абагян прилетел в Чернобыль 26 апреля с дозиметрической аппаратурой и, по существу, одним из первых предпринял попытку провести измерения полей радиации вокруг разрушенного реактора. Абагян — высококомпетентный профессионал, поэтому его мнение было для меня наиболее важным. Как всегда неторопливо, он подробно изложил свою версию причины аварии и обрисовал в общих чертах, что происходит на станции. Меня интересовал основной вопрос: сколько выброшено радиоактивности во внешнюю среду? — На этот вопрос сейчас никто не ответит. Я думаю не менее 5 % от количества, накопленного в реакторе, не считая РБГ (радиоактивных благородных газов), — ответил Абагян. — Сейчас продолжает гореть графитовая кладка реактора, следовательно, создаются дополнительные условия для выноса радиоактивных материалов в окружающую среду. — А какое примерное количество высвобождается в сутки? Немного подумав, он ответил: — Полагаю, несколько миллионов кюри. Не забывайте, что выбросы продолжаются, развалившийся реактор не работает, реакции (цепной) нет, но активная зона продолжает дышать.. Кстати было не только два последовательных взрыва ночью. Я лично слышал звук третьего взрыва в 4-м разрушенном блоке, который произошел в 22 часа 26-го! Какова причина я не знаю, но факт такой был. После беседы с Абагяном, я встретил члена-корреспондента АН СССР Виктора Алексеевича Сидоренко. Это один из наиболее компетентных физиков-ядерщиков, в течение многих лет руководивший отделением ядерных реакторов в Институте атомной энергии им. Курчатова. Скромный, внешне спокойный Сидоренко был явно озабочен складывающейся обстановкой. Он, по существу, подтвердил то, о чем мне рассказал Абагян. На мой вопрос, о каком порядке величин уже выброшенных во внешнюю среду радиоактивных продуктов идет речь, Виктор Алексеевич прямо сказал, что этого в данный момент никто не знает, а любые предположения на сей счет нуждаются в тщательной проверке. — Будем надеяться, что эта величина не превышает 10%, — сказал Сидоренко. — А каково состояние топлива? — В этом вопросе есть проблема — температура в реакторе продолжает расти. На этом наш разговор с Сидоренко закончился. Позже В.А. Легасов, с которым я встретился, сообщил мне о медленном движении активной зоны вниз, так как разогрев топлива достиг уровней, когда началось его плавление. Еще через двое суток на встрече с прибывшими в Чернобыль Рыжковым, Лигачевым и другими руководителями страны Легасов сообщил, что по мере повышения температуры остатков топлива вся эти масса может проплавить железобетонную плиту основания реактора и рухнуть в помещение бассейна сепаратора-барбатера, где есть вода. В результате может произойти паровой взрыв, который заденет соседний 3-й блок!… После беседы с Сидоренко я спустился на первый этаж штаба ПК, где расположилась небольшая оперативная группа 3 Главного управления Минздрава СССР. Здесь концентрировались отрывочные данные по радиоактивности продуктов питания и питьевой воды в регионе Чернобыля и результаты отдельных измерений радиоактивности щитовидной железы у работников станции и командированных лиц: не хватало специалистов и аппаратуры, транспорта и спецодежды. Достаточно было взглянуть на результаты измерений, чтобы понять сложность ситуации: молоко, отобранное у коров, в целом ряде случаев было загрязнено радиоактивным йодом выше аварийных нормативов, которые мы разработали задолго до аварии. Я поинтересовался имеются ли на месте в Чернобыле, в штабе ПК упоминавшиеся выше «Временные методические указания для разработки мероприятий по защите населения в случае аварии ядерных реакторов» (1971 г.) и «Критерии для принятия решений при аварии на атомном реакторе» (1983), в которых, в частности, эти аварийные нормативы были напечатаны. Оказалось, что этих документов на месте не было. Как выяснилось позже, руководители Министерств здравоохранения Украины, Белоруссии и России вообще не знали о существовании указанных официальных документов. Справедливости ради, следует подчеркнуть, что, когда решался вопрос об эвакуации населения г. Припять (см. подробнее ниже), то находившиеся в тот момент в Чернобыле сотрудники 3 Главного управления Министерства здравоохранения СССР знали численные значения диапазона предельных аварийных доз общего гамма- облучения населения — основного критерия для принятия решения об эвакуации. Именно этими регламентами они и руководствовались, когда Правительственная комиссия, наконец, дала команду об эвакуации населения г. Припять. Находясь в Чернобыле в те дни, мы еще не знали, что оперативная группа Политбюро (ОГ ПБ) приняла решение о создании Правительственной комиссии по оказанию медицинской помощи пострадавшим при аварии на ЧАЭС, возложив на нее все вопросы по организации противорадиационных мероприятий в области защиты населения в районах, пострадавших от аварии. Эта комиссия начала функционировать в Министерстве здравоохранения СССР с 1 мая 1986 г. Тем не менее, отсутствие аварийных нормативов по допустимым уровням загрязнения радио активным йодом молока, других пищевых продуктов и питьевой вода, с чем мы столкнулись на месте в первые дни пребывания в Чернобыле, вызвало у нас серьезную озабоченность. Если в Чернобыле в штабе ПК нет этих сведений, то тем более не было уверенности, что в районах радиоактивного загрязнения местные радиологические службы ими располагают. Поэтому, пользуясь присутствием министра здравоохранения СССР в Чернобыле, я посчитал целесообразным подготовить новые временные аварийные нормативы (точнее, восстановить те, которые ранее были узаконены, но, по-видимому, отсутствующие на местах в силу сказанного выше). Такой документ мы составили с О. А. Павловским, и С.П. Буренков утвердил его 3 мая 1986 года. Этот документ был немедленно направлен в Москву в Министерство здравоохранения с просьбой срочно его размножить и разослать в республики на места. В тот же день я позвонил Зайченко — начальнику главного санитарно-эпидемиологического управления Минздрава СССР и сообщил ему о введении в действие этих «йодных» нормативов… … Закончив ознакомление с сугубо предварительными данными в группе 3 Главного управления Минздрава СССР, я вышел на улицу, где толпилось много людей: на автомашинах продолжали прибывать все новые партии гражданских специалистов и военных. Среди них я увидел Ю.А. Израэля. Мы тепло поздоровались. Израэль, бывший в то время Председателем государственного комитета по гидрометеорологии (ГКГМ), личность несомненно незаурядная. Он быстро сделал научную карьеру, занимаясь проблемами радиоактивного загрязнения природных сред в результате испытаний ядерного оружия. Будучи в ранге министра и членом-корреспондентом АН СССР, он активно продолжал свою научную деятельность. Израэль — человек непростой, тонкий дипломат, хорошо ориентировавшийся в хитросплетениях властей предержащих. В то же время это профессионал высокого класса, который сам занимается сложнейшими расчетами в области радиоактивности, прекрасно ориентирован в современной научной литературе. В годы, предшествовавшие чернобыльской аварии, в СССР все большее внимание стали уделять проблемам химических загрязнений окружающей среды, а работы по радиационному мониторингу среды обитания (включая ряд подразделений этого профиля в системе ГКГМ) начали сокращать, либо перепрофилировать (как, впрочем и в других отраслях — о чем мы ранее упоминали). В силу сказанного, я предполагаю, что к моменту аварии на ЧАЭС службы радиационного мониторинга ГКГМ были не в лучшем состоянии. Во время беседы с Израэлем я передал ему свою озабоченность по поводу высоких уровней загрязнения молока радиойодом и попросил срочно поставить вопрос на Правительственной комиссии о команде на запрет его потребления в районах вокруг Чернобыля. Израэль обещал, но при этом не удержался, чтобы не спросить: — А что же здесь делает Е. Воробьев? Это его обязанность. Во время беседы с Израэлем появился Буренков и отведя меня в сторону, сказал: — Сейчас мне сообщили, что Щербина собирается на вертолете облететь реактор, предложил и мне присоединиться. Как поступать, ведь там очень опасно? В то же время и отказываться неудобно. — Сергей Петрович, надо лететь, возьмите меня с собой. На том и решили. Вскоре появился Щербина с небольшой свитой. Мы с Израэлем и Буренковым в цивильной одежде (переодеваться было некогда) погрузились в огромный военный вертолет Ми-26, который сразу взял курс на ЧАЭС. На высоте 100 метров летательный аппарат стал кружить над реактором. Взглянув вниз, я увидел потрясшую меня картину разрушения огромного здания 4-го энергоблока, которое было как бы срезано под углом до основания. К его остаткам примыкал громадный завал, образовавшийся в результате обрушения здания энергоблока. Мы увидели беспорядочное нагромождение искореженных и разорванных металлоконструкций, частично висящих над зияющим провалом, куски разрушенного бетона, разбросанную арматуру, а на дне этого «колодца» раскаленные, с синим отсветом пламени остатки того, что раньше называлось активной зоной реактора. Из этого жерла как-то лениво поднималась струя дыма темно-серого цвета. Щербина приказал пилоту зависнуть над кратером реактора. Стрелка бортового радиометра, расположенного рядом с летчиком, поползла вправо и остановилась у отметки 300, т. е. 300 Р/ч. Ощущение было не из приятных. Развернувшись, мы пошли на бреющем полёте, облетая всю площадку станции, на которой было множество техники — бронетранспортёров, подъемных кранов, бульдозеров: шли работы по расчистке территории станции. По просьбе Израэля мы осмотрели с воздуха город энергетиков Припять, население которого было эвакуировано 27 апреля пополудни. Открылась панорама красивого города, с массой детских площадок, магазинов и серией многоэтажных жилых домов-башен. Над одним из них бодро развивался кумачовый транспарант: «Да здравствует 1 Мая!» Но город был мертв. На последнем этаже одного из домов-башен на балконе висели детские пеленки и ползунки. Не успели снять. Не было времени — эвакуация. Эта печальная и многозначительная картина человеческого несчастья зафиксировалась в моем сознании на всю жизнь. Когда меня часто спрашивали, что больше всего запомнилось за время работы в Чернобыле, я всегда вспоминаю эту картину — вобравшую в себя всю трагедию атомного века. По возвращении из вертолетного «путешествия» Щербина и Израэль направились на очередное заседание ПК. Буренкова на эту встречу не пригласили. Сергей Петрович человек самолюбивый, решил немедленно возвратиться вместе с Зелинским в Киев, чтобы заняться организационно- медицинскими проблемами с руководством минздрава Украины. Я попросил разрешения на несколько дней остаться в Чернобыле, чтобы попытаться разобраться с ситуацией на месте. Прощаясь, я напомнил Буренкову о необходимости дать срочные указания об усилении контроля за радиоактивностью молока и запрета на его потребление, прежде всего в сельских населенных пунктах, где уровни радиоактивного йода превышают временные нормативы. В этих местах следует организовать йодную профилактику с помощью лекарств, содержащих стабильный йод. Сергей Петрович обещал дать соответствующие поручения министерствам здравоохранения республик. Действительно, возвратившись поздно вечером в Киев 30 апреля, С.П. Буренков подписал распоряжение о медико-санитарном обеспечении населения в связи с аварией на ЧАЭС. В нем он потребовал «в случаях выявления повышенного радиоактивного загрязнения принимать неотложные меры по защите населения, особенно детей, прежде всего от поражения радиоактивным йодом»*. К сожалению, практическое воплощение указаний министра во многих случаях оказалось малоэффективным, так как организационные аспекты этой непростой задачи заблаговременно до аварии не были отработаны ни в министерствах здравоохранения, ни на местах. * * * После отъезда министра я попытался собраться с мыслями, разобраться в потоке доступной мне информации. Итак, складывалась следующая картина: реактор разрушен, активная зона обнажена, горит графитовая кладка, созданы условия для выноса в окружающую среду огромных масс радиоактивных веществ. Общее количество выброшенного топлива и радиоактивных материалов неизвестно, но грубые оценки свидетельствуют в пользу того, что речь идет о многих десятках миллионов кюри. Все теоретические предположения ученых о возможных сценариях развития аварий на АЭС не учитывали того, что произошло на ЧАЭС: вот уже 5 суток продолжается истечение радиоактивной струи из разрушенного реактора, а конца выбросам радиоактивности не видно. Это обстоятельство несомненно оказывает влияние на динамику, масштабы и географию радиоактивного загрязнения территории страны. Радиоактивный йод обнаружен в молоке коров из близлежащих районов; население эвакуировано из г. Припять; судьба других населенных пунктов, расположенных вокруг Чернобыля мне неизвестна. Данных о радиационной обстановке в ближней и дальней зоне явно недостаточно. Щербина не удосужился дать информацию по этому вопросу. Не выходила из головы мельком брошенная фраза Сидоренко о росте температуры в разрушенном реакторе и возможности плавления топлива. Было очевидно, что со злосчастным реактором 4-го энергоблока происходит что-то неладное. Как я выяснил позже, действительно, начиная с 29 апреля с 4-го блока стала поступать информация о неуклонном повышении температуры внутри реактора. Одной из причин, как полагали, было ухудшение теплосъема с остатков активной зоны (в которой выделялась температура за счет распада продуктов деления) в результате засыпки (тампонады) кратера реактора различными материалами, которые сбрасывали с вертолетов. Происходило, следовательно, сложение взаимоисключающих процессов: засыпкой реактора карбидом бора преследовалась важная цель предотвратить возможность возникновения СЦР — самопроизвольной цепной реакции деления в остатках ядерного топлива, а сбрасыванием в жерло реактора других поглощающих веществ стремились уменьшить вынос радиоактивных веществ во внешнюю среду, но в то же время с помощью свинца пытались увеличить теплосъем с активной зоны и горящего графита. Были и другие опасения: под тяжестью сброшенных материалов, могло произойти обрушение различных конструкций, в результате чего не исключалось изменение конфигурации остатков топлива, что в свою очередь могло создать условия для образования критической массы. В секретном отчете Правительственной комиссии (1987 г.) об одном из вариантов подобного исхода событий написано следующее: …«На основе ранее известных моделей «гипотетических аварий», сопровождающихся плавлением топлива, не исключалась возможность концентрации части расплавленного топлива на нижней опорной металлоконструкции реактора с образованием критической массы. Несмотря на то, что такой сценарий развития чернобыльской аварии был весьма маловероятен — полностью его исключить было нельзя». Проще говоря, пусть даже малая вероятность некоего подобия ядерного взрыва все же была реальной! Таким образом, одно несчастье могло усугубиться следующей трагедией, но с далеко идущими последствиями. … Поздно вечером 1 Мая я зашел к Легасову, который в тот момент по телефону передавал задание в Институт атомной энергии. Смысл его поручения показался мне, по крайней мере, странным. Речь шла о срочном проведении модельных опытов, цель которых сводилась к количественному описанию физических процессов, обусловленных падением в малый объем воды капли вещества, раскаленного до температуры 2-3 тысячи градусов Цельсия. Во время этого телефонного разговора я вспомнил, что ниже разрушенного реактора под трехметровой толщей находится помещение бассейна-барбатера, заполненное несколькими тысячами кубометров воды. Раскаленная капля — это реактор, барбатер — сосуд с водой… — Валерий, в конце концов объясни, что все это значит? Легасов, сняв очки, посмотрел на меня как-то отрешенно и после небольшой паузы ответил: — Происходит неконтролируемый разогрев того, что раньше было активной зоной реактора. Если будет достигнута критическая температура, то эта «штука» (так он и выразился) проплавит железобетонное перекрытие и рухнет в воду… произойдет паровой взрыв… (По расчетам скорость продвижения расплавленного топлива могла достигать 1 м/сут). — Если это случится, ты представляешь каковы могут быть последствия? На площадке станции находятся тысячи людей; вокруг Чернобыля, насколько мне известно, большинство населенных пунктов еще не эвакуировано. Предлагаю следующее: утором мы представим расчеты по возможным уровням облучения людей на различных расстояниях за счет этого возможного взрыва и затем выработаем предложения по защите. — Согласен. В 8.00 я поставлю вопрос на Комиссии. Дальше кратко (времени уже не было) мы обсудили основной вопрос, согласование которого было необходимо для расчетов. Дело в том, что если произойдет паровой взрыв, то во внешнюю среду может быть выброшено большое количество радиоактивных материалов в парогазовой и аэрозольной фазе. Это событие действительно произойдет, так как активная зона практически обнажена, здание разрушено и доступ в атмосферу открыт. Очевидно также, что часть радиоактивности будет локализована на месте. Вопрос заключался в следующем: какой процент от находящегося в реакторе топлива в диспергированном виде может быть вынесен во внешнюю среду. Легасов в отличие от меня был настроен более оптимистично, тем не менее мы условились о том, что просчитаем несколько вариантов. Грубые прикидки специалистов указывали на то, что 26 апреля в результате двух взрывов и последовавшего в 22.30 в тот же день следующего взрыва было выброшено в пределах 5-20% накопленной в реакторе активности. В складывающейся ситуации было ясно, что если произойдет второй акт этой трагедии, то возможный выброс радиоактивных материалов будет существенно превышать величину указанную выше… Было 23.00 1 Мая. Впервые в жизни я физически ощутил нехватку времени. В бывшем пионерском лагере «Сказочный», где разместили командированных, я разыскал Абагяна и Павловского и объяснив цель столь позднего визита, предложил заняться совместными расчетами. Мы уже упоминали, что первые теоретические оценки по различным категориям аварий на реакторе типа РБМК и возможных величинах выбросов О.А. Павловский проделал еще в 1978 г. Таблицы этих расчетов, необходимые справочные материалы и нашу статью по этим вопросам, которая так и не была направлена начальством на Римский симпозиум, Павловский предусмотрительно взял с собой в Чернобыль. Оговорив исходные условия для расчетов мы расположились за столиком. В нашем распоряжении был только один калькулятор, работавший на солнечных батарейках. Все началось с досадного эпизода. В слабо освещенной комнате (под потолком горела одна лампочка в 40 Вт) калькулятор не работал. Абагян с присущим ему тонким юмором, заявил: — Если гора не идет к Магомету — Магомет идет к горе. После этого он взобрался на стул и приблизив калькулятор к электрической лампочке самодовольно заявил, что прибор, получив достаточное освещение, заработал только благодаря его находчивости. Мы с Павловским торжественно объявили, что Армен Артаваздович — так зовут Абагяна — получит заслуженную награду в виде бутылки отборного армянского коньяка, но только после завершения расчетов… Это была незабываемая картина: мы с Павловским диктуем цифры, а солидный интеллигентный профессор Абагян, стоя на стуле, ворча и чертыхаясь, производит необходимые расчеты с помощью калькулятора. К 7.00 утра были нарисованы необходимые графики, с изолиниями ожидаемых доз острого облучения людей на различных расстояниях от 4- го блока. Должен отметить, что обсуждая исходные условия для расчетов, мы традиционно приняли, в отличие от Легасова, наиболее консервативные предположения. Было условлено, что в результате парового взрыва во внешнюю среду дополнительно может быть выброшено до 30 % радиоактивности от количества, оставшегося в реакторе. Во всех оценках было сделано предположение, что на высоте 100 м от поверхности земли существует мощный инверсионный слой и активность выброса распределится ниже этого уровня. Такое состояние атмосферы приводит к тому, что оценки дают значительное увеличение концентрации радионуклидов в приземном слое воздуха, и, следовательно, — завышенные дозовые нагрузки на человека. При этих достаточно жестких условиях стало очевидным, что радиус зоны тотальной эвакуации населения должен быть установлен, по крайней мере, равным 30 км. При этом зона должна быть циркульной, так как были неизвестны метеорологические условия в момент возможного взрыва и после этого события. В противном случае (если эвакуация не будет осуществлена) за счет облучения от облака и выпавших радиоактивных осадков в этой зоне радиусом менее 30 км, возникнут случаи острой лучевой болезни вплоть до смертельного облучения. В эту когорту населения естественно входило и несколько тысяч лиц, принимавших участие в ликвидации аварии. Их число в те дни (поразительно, но и сегодня никто не знает сколько конкретно людей тогда было в этой зоне) неуклонно нарастало. Обстановка складывалась чрезвычайная. Вновь мысленно возвращаясь к тем трагическим дням и часам, становится как-то не по себе, когда представляешь последствия этого, в тот момент вполне возможного взрыва, который мог затронуть и неповрежденный 3-й энергоблок. Напрашивается вопрос: почему, понимая, что может произойти, руководство Правительственной комиссии немедленно не прекратило все работы в зоне аварии и не эвакуировало людей в те дни? У меня сложилось мнение, что те, кто знал о грозящей катастрофе не думали о личной безопасности и той судьбе, которая всех может постигнуть. Как всегда, надеялись на оптимистический прогноз и счастливый случай, не думая о последствиях для населения. Дело в том, что у ряда физиков были некоторые основания предполагать, что разогрева топлива до критических температур все же не произойдет. Кроме того, остановка всех работ на площадке АЭС, в свою очередь, была немыслимой: источник огромных радиоактивных выбросов продолжал действовать. Когда утром 2 мая перед заседанием ПК мы передали Легасову результаты расчетов с указанием на предлагаемый радиус зоны экстренной эвакуации людей, в связи с возможным новым взрывом в помещении бассейна-барбатера, я был несказанно удовлетворен выполненной нами работой. Впоследствии, когда удалось познакомиться с неофициальными записями заседаний ПК в те трагические дни, я узнал, что еще накануне, а именно в 19.00 1 мая вопрос о необходимости немедленной эвакуации людей из региона Чернобыля, в связи с отмеченными выше обстоятельствами, первым поднял В.А. Сидоренко. Читаем записи выступлений на этом заседании. «Легасов: Есть мнение о медленном движении активной зоны вниз… Сидоренко: Такой результат можно ожидать, так как разогрев вышел на такой уровень, что идет плавление топлива. На уровне 1300°С произойдет выход 10% накопившихся (осколков деления — авт.). Оценить точно величину не представляется возможным, так как не знаем сколько топлива выброшено. После нагрева топлива от 1300° С до 2800° С пойдет линейная зависимость выхода радиоактивных продуктов. При 2800°С все будет освобождено!… Надо иметь 100 % готовность для эвакуации. Максимальная мобилизационная готовность». На заседании ПК утром 2 мая (нас не пригласили) Легасов доложил все расчеты. Они были приняты и стали готовиться к эвакуации людей из зоны радиусом 30 км. Такова история возникновения циркульной 30 км зоны. В тот же день, ожидался приезд Рыжкова, который по существу и принял окончательное решение об эвакуации людей из этой зоны. Но об этом мы расскажем немного позже, чтобы не нарушать логики изложения цепи событий, связанных с возможным обрушением остатков активной зоны в помещения бассейна-барбатера. Необходимо подчеркнуть одно обстоятельство: когда стало очевидным, что топливо стало разогреваться, было решено прорыть туннель под здание 4-го блока с тем, чтобы пустить азот под днище реактора, с целью создания низких температур для его охлаждения. Одновременно прорабатывались технические решения для откачки воды из помещения бассейна- барбатера. В последнем случае требовалось знать, сколько воды там реально находится. … В переполненной гостинице в Иванково, где в основном ночевали члены Правительственной комиссии, в моем номере разместился еще один постоялец — Э. Сааков, бывший главный инженер Армянской АЭС. Худощавый, маленького роста, скромный, деликатный и застенчивый, Сааков был профессионалом высокого класса. В короткие часы отдыха, мы много дискутировали с ним на различные темы, среди которых, естественно, была тема об истинной причине аварии. Именно Эдуард Сааков и Евгений Игнатенко, который был одним из технических руководителей работ на ЧАЭС, стали настоящими героями Чернобыля,когда по своей инициативе вызвались добраться до помещения барбатера и осмотреть его содержимое. Они отчетливо понимали, на что идут. Первое, что потребовал Сааков — план, экспликацию помещений 4-го блока, для того, чтобы ориентироваться в этих подземельях, на пути к цели. Такого плана на станции в тот момент не оказалось… Тогда Конвиз — главный инженер проекта — где-то раздобыл план Смоленской АЭС — аналогичной ЧАЭС, и эти храбрецы, вооружившись планом, облачились в спецодежду и вместе с несколькими работниками ЧАЭС, поздно ночью с фонарями двинулись в путь. На первом этапе этой операции им удалось вскрыть одну из трубок импульсной линии, выходящей из нижней части бассейна-барбатера: вода не появилась, наоборот возникла сильная тяга в образовавшееся отверстие во внутрь бассейна. Это было важным, но в определенной степени косвенным доказательством отсутствия больших количеств воды в бассейне-барбатере. Для однозначного ответа требовалось открыть сливную задвижку из этого бассейна, которая находилась в блоке вспомогательных систем реакторного отделения (ВСРО). Но это помещение было заполнено высокорадиоактивной водой… Наконец, когда удалось откачать часть воды и получить доступ к задвижке, люди, участвующие в этой операции, (облаченные в гидрокостюмы) проникли в это полузатопленное помещение и открыли сливную задвижку… … 11 часов ночи 5 мая. Кабинет И.С. Силаева в Чернобыле в помещении райкома партии. Хозяин кабинета, сменивший накануне Щербину на посту председателя ПК, в ладно подогнанной спецодежде из лавсановой ткани, как всегда гладко выбритый, подтянутый сидит за письменным столом и нервно перебирает какие-то бумаги. Нас, несколько человек, негромко переговариваясь, с нетерпением ожидали известий от группы Саакова. После их отъезда прошло уже 2 часа. Вдруг раздается характерный звонок аппарата правительственной связи. Звонит Н.И. Рыжков. Силаев докладывает температурные характеристики реактора — они продолжают нарастать. Данные измерений поступают в Комиссию через каждый час. Силаев сообщает о «миссии» Саакова и Игнатенко, обещает немедленно сообщить результаты… Примерно в 2 часа ночи открывается дверь и появляется Сааков, безмерно уставший, бледный, с лихорадочно горящими черными глазами. Он в изнеможении опускается на стул (сейчас не до субординации!) и быстро говорит: «Товарищ Силаев, в помещении барбатера не более 200 кубометров воды!…» Гнетущая обстановка мгновенно разрежается и даже всегда сухой, сдержанный Силаев, проникновенно говорит: «Спасибо, спасибо, товарищ Сааков…» Всеобщий вздох облегчения — слава Богу, опасности парового взрыва не существует, так как этого малого количества воды в громадном помещении барбатера явно недостаточно для того, чтобы произошло непоправимое. Немного освоившись и ощущая всеобщее внимание к себе, Сааков подробно рассказывает как они добирались до помещения через лабиринт переходов, заваленных и захламленных разрушенными металлоконструкциями, арматурой и т. п. Им удалось проникнуть в сохранившийся после аварии полузатопленное помещение вспомогательных систем реакторного отделения, где расположена технологическая арматура систем заполнения и опорожнения бассейна. Я образно представил себе, как небольшого роста, худощавый Сааков, крепкий Игнатенко и их коллеги, отчетливо понимая, что время работает против них (кругом радиация!), пытаются открыть неподдающуюся их усилиям задвижку. Пренебрегая своей жизнью ради жизни десятков тысяч людей, которые ровным счетом ничего не знают о грозящей им очередной, но еще более страшной опасности, они буквально повисают на запорных рукоятках задвижки, чтобы открыть доступ в атомный ад. Над ними, всего в нескольких метрах буквально бушует раскаленный ядерный джин… Наконец, тяжелая дверь приоткрыта. Сааков с фонарем пролезает через проем и освещает внутренность этой огромной емкости. Убедившись в том, что дно помещения нижнего этажа бассейна-барбатера покрывает небольшой слой воды, ему становится ясно, что опасности взрыва нет… Е. Игнатенко в своей книге воспоминаний «Записки ликвидатора» (М. 1991 г.), в которой он детально описал многие события на ЧАЭС, начиная с первых дней после катастрофы, сообщает следующее: «Эти данные (об отсутствии больших количеств воды в бассейне-барбатере) тут же были доложены Силаевым руководству страны и республики. Нам объявили благодарность с выделением премии по 800-1000 рублей каждому… Премия вручалась как спасителям Киева… Поговаривали, что часть из нас должны были представить к званию «Героя Советского Союза». В состав группы из 8-10 человек входили: я, Э.С. Сааков, В.К. Бронников, начальник реакторного цеха ЧАЭС В.В. Грищенко, заместитель главного инженера института «Гидропроект» Конвиз В.С. Кто-то еще из работников Чернобыльской атомной электростанции, принимавших участие в открытии полузатопленной задвижки, а также работники пожарной охраны, участвовавшие в организации откачки воды из ВСРО». Через некоторое время небольшой группе участников ликвидации последствий аварии на ЧАЭС за их самоотверженный труд заслуженно были присвоены высшие в стране награды: звания Героев Советского Союза и Героев Социалистического труда. Однако среди них Саакова и его коллег не было. Я не знаю, получил ли этот человек какую-либо награду, но так или иначе вся эта история частично напомнила мне сюжет веселого приключенческого фильма «Бабетта идет на войну» с Бриджит Бордо в главной роли. Помните концовку этого фильма: за блестящее выполнение боевой операции бравый генерал в торжественной обстановке раздает ордена и медали неким чинам, а затем подойдя к двум очаровательным героям фильма — настоящим виновникам этого подвига, небрежно пожимает им руки… На следующие сутки, 6 мая, нас ожидал очередной радостный сюрприз — рост температуры внутри реактора прекратился, а затем начался процесс охлаждения остатков аппарата. Параллельно с этим резко снизились выбросы из реактора в окружающую среду. Эти трагические пять дней и ночей в Чернобыльской эпопее не стали достоянием средств массовой информации, многих тысяч участников ликвидации аварии, находившихся в эти дни на площадке АЭС и на окружающей территории, не говоря уже о населении, которое проживало еще в 30-км зоне. Не следует забывать, что авария на 4-м блоке ЧАЭС произошла в тот момент, когда в стране, благодаря М. Горбачеву только начинался перелом в сознании людей, связанный с политикой «гласности». Гласность была провозглашена, но не работала. Тоталитарная система продолжала функционировать. Потребовалось еще три года, чтобы путы секретности, заложенные в государственную политику, начали постепенно разрушаться. Всем известное совещание международных экспертов в Вене 24-26 августа 1986 года, потрясенное открытым и откровенным докладом советских ученых и специалистов, тем не менее не было проинформировано в деталях о событиях 1-5 мая. Разумеется, 500 международных экспертов за сухими научными фактами и сведениями увидели критичность обстановки тех дней, но об ожидаемом паровом взрыве в докладе В. Легасова подробностей не сообщалось. «Хорошо все то, что хорошо кончается». Отдаленно те трагические дни напомнили еще один эпизод из моей жизни на Черноморском флоте в 1954 г., когда я служил врачом на эскадренном миноносце «Боевой». Поздней октябрьской ночью наш корабль участвовал в операции по боевому тралению мин. Дело в том, что после II мировой войны в некоторых районах акватории Черного моря осталось огромное количество немецких мин. Часть из них находилась в свободном плавании, их регулярно отлавливали тральщики, некоторые мины были зафиксированы в нескольких метрах от поверхности воды с помощью так называемых минрепов — металлических тросов, другой конец которых на якоре покоился на дне морском. В тот час мы вместе с командиром корабля, Героем Советского Союза С.Н. Решетовым и группой офицеров находились в одном из помещений, расположенном ниже ватерлинии. Вдруг раздался сильный скрежет по правому борту. Впечатление было такое, что по обшивке корабля прошлась огромная вращающаяся на высоких оборотах пила. Всего несколько секунд… Командир буквально выпрыгнул из-за стола и ухватившись рукой за внутреннее переговорное устройство (к счастью, оказавшееся рядом) дал команду поразившем меня своим спокойствием голосом «Стоп машина!» Во всяком случае я, как врач, ничего не понял, но видя лица и застывшие позы офицеров сообразил, что произошло нечто серьезное. Через некоторое время выяснилось, что корабль своим бортом «напоролся» на минреп. Все мы были как говорят «на волосок от смерти». Почему мина не сработала — это уже второй вопрос… Действительно, в течение 1-5 мая по-моему мнению все были на волосок от новой трагедии. Провидение вновь сжалилось над многими тысячами людей. Вся чернобыльская эпопея пестрит как алогизмами и абсурдами, так и разумными, адекватными решениями. Однако были и некие явления, которые еще не получили своего строго научного объяснения. Одно из них заключается в следующем. Так случилось, что город Припять, находившийся вблизи ЧАЭС, оказался на пути движения радиоактивного облака, образовавшегося в результате основного взрыва на 4-м энергоблоке. При подходе в Припяти радиоактивная струя как бы раздвоилась и обошла город в виде двух языков. При этом лишь часть радиоактивных веществ осела на территории города. Если бы (не приведи, Господи!) неразделенное облако «легло» на город, в котором проживало 45 тыс. человек, это привело бы к непоправимым последствиям… Одним из возможных объяснений расчленения облака (струи) на две составляющих части, которые как бы обтекали город, могут служить следующие соображения. Дело в том, что температура наружного воздуха в городе и над ним всегда выше, чем на открытой местности, в том числе и покрытой лесными массивами. Именно такой «температурный столб» над городом в сочетании с контрастным перепадом температур в системе «город — открытая местность» и сыграли, по-видимому, роль преграды, барьера на пути движения радиоактивного облака. Так или иначе, но факт остается фактом — мощность дозы гамма-излучения в городской агломерации Припяти 26-27 апреля были существенно меньше, чем вокруг города. Итак, мы рассказали только о двух эпизодах, имевших место в Чернобыльской аварии. Я придаю этим драматическим событиям особое, лишенное какой-либо тенденциозности, значение. Только всесторонний непредубежденный анализ всего комплекса событий этого, наиболее драматического, периода ранней фазы Чернобыльской аварии, продолжавшегося с 26 апреля по 6 мая 1986 г., позволит по настоящему понять и осмыслить страшные реалии тех дней. У осведомленного читателя, благодаря усилиям четверной власти — средств массовой информации — был создан, сформирован некий стереотип Чернобыльской трагедии. Односторонность, однонаправленность этого вектора оценок не вызывает никакого сомнения. На фоне дежурных сентенций примитивных, посредственных литераторов о героизме ликвидаторов, Вы, дорогой читатель, ознакомившись с потоком хлынувших повестей, «репортажей с места событий», не сможете ощутить трагизма обстановки, сложившейся в первые дни после аварии. Все эти литераторы в то время благополучно отсиживались в своих квартирах или на дачах вдали от Чернобыля, вместо того, чтобы находиться непосредственно в этом атомном пекле тех дней и ночей с тем, чтобы действительно донести до людей объективную картину развернувшихся событий. * * * … Продолжим рассказ о первых днях нашего пребывания в Чернобыле. После отъезда Буренкова в Киев, на следующее утро 1 мая вместе с У.Я. Маргулисом и О.А. Павловским мы решили выехать в районы радиоактивного загрязнения, расположенные на так называемом западном следе. Конечная остановка — поселок городского типа Полесское (~55 км на юго-запад-запад от Чернобыля). Вооружившись привезенной с собой аппаратурой, мы периодически останавливали автомашину и проводили замеры гамма-фона и радиоактивной загрязненности дороги и придорожных участков. Обращала на себя внимание выраженная «пятнистость», неравномерность гамма-фона. При более тщательном измерении выяснилось, что как на шоссе, так и на рядом расположенных участках имелись отдельные разнесенные на различные расстояния точечные источники высокой радиоактивности. Стало очевидным, что это микрочастицы топливной композиции, выброшенные в результате взрыва из реактора. В деревне Владимировка (впоследствии эвакуированной) мы отобрали пробы молока и провели измерение щитовидной железы у детей, оказавшихся в деревне. К нам подошло несколько жителей, которые с нескрываемым интересом наблюдали за нашими измерениями. Я поинтересовался пьют ли дети и взрослые местное молоко. Нам ответили, что далеко не все стараются ограничивать себя в потреблении молока, однако никаких конкретных указаний по этому поводу жители не получили. Мы объяснили, что цельное молоко употреблять нельзя, его, в крайнем случае, следует перерабатывать на масло и творог, что обеспечивает снижение радиоактивности продукта примерно в 10 раз. Нас внимательно слушали, а мне становилось не по себе от осознания полной неинформированности жителей об аварии, о правилах поведения в этих случаях, об этой неизвестной им радиоактивности. Удивляться было нечему, так как многим начальникам, приезжавшим в Чернобыль, от которых зависели судьбы людей, приходилось терпеливо объяснять все эти неизвестные термины: рентгены, кюри и т. п…. Одна пожилая женщина вышла из толпы и обратившись ко мне сказала: «Тебе легко говорить «не пейте молоко», а я одинокая, пенсионерка, сам знаешь, что на нашу нищенскую пенсию не проживешь. У меня корова — единственная моя кормилица».. В районе Полесского в одном из домов, куда мы зашли, чтобы посмотреть как разместили эвакуированных из г. Припять, в большой комнате находилось пять человек и одна девочка 10-11 лет. Здесь же была хозяйка дома, на глазах которой были слезы. Эвакуированные сидели молча, убитые горем. Узнав, что мы приехали их Чернобыля, пожилой человек спросил: — Скажите нам, когда мы сможем возвратиться домой? С собой ничего не взяли, денег нет, что делать? Как можно осторожнее я стал объяснять, что возвращение в г. Припять маловероятно, нужно по-немногу обживаться на новом месте, местные власти помогут. Хозяйка вышла нас провожать плача и причитая: — Господи, что это за несчастье, как быть дальше? Конечно, мы их накормим и напоим. Поживем немного все вместе, а дальше что? К нам вышла из дома девочка: — Дяденька, мою маму, которая работала на атомной станции, отправили в больницу, сказали, что увезут ее в Москву, помогите мне найти ее, скажите ей, что я жива и здорова. Перед нами стоял взрослый человек, в одночасье лишившийся детства. Хозяйка прижала девочку к себе: — Оленька, обязательно найдем твою маму… Вечером мы возвращались в Чернобыль. Но перед глазами стояла картина трагедии первых недель начала войны 1941 года. Полная неразбериха, горе людей, ломка человеческих судеб. С той лишь разницей, что в этот день «всенародного праздника международной солидарности трудящихся — 1 Мая» в стране царило мирное время, а мы, как и эти несчастные, оказались в настоящей фронтовой обстановке, только без стрельбы и бомбардировок. Автор — Ильин Л.А. — из книги — Реалии и мифы Чернобыля Источник: biblioatom.ru 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
