12:40 Реалии и мифы Чернобыля. 2 мая. Часть 1 |
 2 мая. Чернобыль. Н.И. Рыжков осознает масштабы аварии и дает указание об эвакуации населения из 30-км зоны. 6 мая. Телефонный разговор с премьер-министром. 7 мая. Киев. Решается судьба жителей столицы Украины: мы против эвакуации населения города. Последующие события. …Как выяснилось, поездка Буренкова в Чернобыль не была его личной инициативой: это было задание Рыжкова в связи с поступившими жалобами в оперативную группу политбюро по поводу существенных изъянов в организации медицинского обслуживания эвакуированных. 2 мая днем министр должен был из Киева вылететь в Москву и затем в Женеву на Генеральную Ассамблею ВОЗ. Однако в этот день утром Буренков неожиданно вновь появился в Чернобыле. На мой недоуменный вопрос от ответил: «Будет важное совещание с высшим руководством. Учитывая сложную ситуацию в связи с аварией, я отменил свой визит в Женеву». Судя по тому, как усиленно стали наводить порядок в здании райкома, а с появлением большого числа молодых самоуверенных джентльменов со стандартными физиономиями, которые бесцеремонно заглядывали в служебные помещения и в зал, — стало очевидным, что предстоит визит на самом высоком уровне. Действительно, в 12 часов дня появилась кавалькада правительственных автомашин. Прибыли Рыжков, Лигачев, Щербицкий и множество так называемых сопровождающих лиц. Высокое руководство проследовало в сопровождении Щербины в его кабинет. Среди сопровождавших приехал Е. Чазов, в то время руководивший 4-м Главным управлением при МЗ СССР. В этот день гамма-фон в Чернобыле снова повысился до 30-40 миллирентген в час. Служба безопасности Рыжкова по-видимому доложила Чазову радиационную обстановку и он поинтересовался каковы наши данные. Судя по всему сообщенные мной цифры совпали с оценками службы безопасности. На его вопрос о том, как трактовать эти уровни радиации, я прямо ответил, что опасности для его подопечных нет, тем более, что ночевать в Чернобыле, как мне кажется высокое начальство не собирается. В 14.00 в зале райкома собрали специалистов, ученых, членов ПК. Появились члены Политбюро и в деловом ритме началась встреча. Вел заседание Рыжков. Выступили Пикалов (начальник химических войск МО СССР), Легасов, Израэль. Все без исключения оценили обстановку как чрезвычайно сложную. Легасов, кстати, подробно рассказал о проблеме плавления топлива и вновь доложил о расчетах по обоснованию размеров 30-км зоны. Израэль бросил реплику, что если взрыв произойдет, то выброс радиоактивности во внешнюю среду может оказаться в 30-50 раз больше того, что уже высвобождено из реактора. Рыжков немедленно отреагировал: — Что делать с населением, проживающим в 30-км зоне? Пикалов, тщательно взвешивая ответ, сообщил, что необходимо осуществлять выборочную эвакуацию по мере повышения уровней радиации, по-видимому, в юго-западном направлении. Израэль высказался за приоритет северного, а также юго-западного направления. Начальник штаба гражданской обороны СССР генерал Иванов стал объяснять, что вопрос необходимо проработать, учитывая огромные масштабы предстоящей деятельности и т. д. Рыжков в резкой форме отреагировал на различные мнения Пикалова, Израэля и, особенно, Иванова. Обращаясь к Щербине, сказал: — Не считая людей, находящихся на площадке, речь идет почти о 40 тысячах населения. Вы же до сих пор не обеспечили полную эвакуацию людей из 10-км зоны, — и жестко потребовал: К 15.00 представить мне решение об эвакуации всего населения из 30-км зоны. Об участниках ликвидации аварии Рыжков не упомянул. Ясно, все должны продолжать работу. Далее Пикалов сообщил о том, что население еще не поняло всю сложность ситуации, много перемещений по дорогам, необходимо срочно организовать патрулирование. Нет обменного белья и одежды для переодевания жителей, которые эвакуируются. Учитывая складывающуюся напряженную радиационную обстановку, Израэль и Пикалов в своих выступлениях предложили наложить запрет на потребление молока в зоне проживания населения размерами 130х30 км. Правда, — глядя на меня, сказал Израэль, — медики предлагают распространить запрет на большую площадь. Итак, лишь спустя 7 суток после аварии этот актуальный вопрос был поставлен перед высшим руководством страны. Однако, еще 30 апреля на заседании правительственной комиссии Щербины предложения о запрете на потребление молока местного производства в районах радиоактивного загрязнения были высказаны Абагяном и Израэлем. Тем не менее, ПК никаких конкретных мер организационного характера не было предпринято. Об этом, в частности, свидетельствуют неофициальные записи заседаний ПК, сделанные одним из референтов Щербины. Как показали последующие события и после 2 мая оперативная группа Политбюро никаких решений по этому поводу, обязывающих руководство республик и местные власти выполнить эти требования не принимало. После выступлений Щербицкого и Лигачева, в которых в основном преобладали призывы к мобилизации усилий по ликвидации последствий аварии и повышению ответственности руководителей, Рыжков подвел итоги этой встречи. Он весьма трезво оценил сложившуюся ситуацию, сделав упор на то, что правительственная комиссия еще не овладела обстановкой. Нет ясного понимания того, каково состояние разрушенного реактора, какова дальнейшая судьба топлива; как защитить реку Припять от сноса с площадки АЭС радиоактивности и т. д. Премьер сказал буквально следующее: «Надо готовиться к худшему варианту. Надо принимать решение, Главное — сохранить людей». Особо досталось Буренкову. Деятельность медицины была признана неудовлетворительной. Нет системы обследования населения, ситуация в этой области по вине Министерства здравоохранения вышла из под контроля. «Мы вчера на Политбюро, — продолжал Рыжков, — приняли решение о создании специальной Правительственной комиссии при Министерстве здравоохранения во главе с первым заместителем министра. Этой комиссии вменяется в обязанность обеспечить руководство всей деятельностью медицины в связи с аварией». (Возвратившись в Москву, Рыжков поручил Министерству обороны силами военно-медицинской службы оказать помощь в обследовании эвакуированного населения. 4 мая начальник центрального военно-медицинского управления Министерства обороны Ф.И Комаров на заседании оперативной группы Политбюро доложил, что 5 медицинских батальонов и 200 военных врачей приступят к работе в местах эвакуации во второй половине дня 5 мая с задачей обследовать 7 тыс. человек в сутки. Реально военные медики обследовали 10-13 тыс. человек в сутки). Завершая заседание в Чернобыле, Рыжков сообщил, что принято решение вывезти всех членов Правительственной комиссии из зоны в Москву и заменить их дублирующим составом. — «Вы нужны нам здоровые, — сказал он, обращаясь к Щербине. — Завтра передайте дела Силаеву». Сидевший рядом Буренков вдруг сообщает мне: — «Принято решение о назначении Вас в дублирующий состав ПК вместо Е. Воробьева». Это было для меня полной неожиданностью: в Институте в связи с аварией возникло множество проблем, требовавших безотлагательного решения. Вместо с тем я отчетливо понимал, что тяжелейшая обстановка в Чернобыле не оставляла мне права на выбор. Во время встречи с Рыжковым и его коллегами запомнился любопытный эпизод. Через час после начала заседания появились два молодых человека, которые принесли в Президиум изящные термосы с напитками и подносы с разнообразными бутербродами. Мы, сидевшие в зале, изрядно проголодались и, наблюдая как сидевшие в Президиуме, беззаботно поглощали еду, не обращая на нас никакого внимания, чувствовали себя явно не лучшим образом. Лигачев (в то время главный идеолог, обязанный заботиться о духовной пище советского народа) оказался более внимательным. Прервав очередного оратора он скомандовал официантам раздать все оставшиеся бутерброды. Мы не стали церемониться, по достоинству оценив этот жест второго человека в Государстве… После заседания все вышли на улицу, чтобы проводить гостей. Только один Рыжков тепло попрощался с каждым из нас, пожелал здоровья; Лигачев и Щербицкий, не обращая ни на кого внимания, проследовали в сопровождении телохранителей к своим автомобилям. Кортеж направился в Киев. Приезд Рыжкова несомненно сыграл свою положительную роль в активизации работ по ликвидации последствий аварии. Во всяком случае, первое мое впечатление от этой встречи, показавшей тяжелое состояние дел на станции и изъяны в организации работ, явно недостаточные масштабы деятельности по контролю за радиационной обстановкой и облучаемостью людей и неразбериха с концепцией эвакуации населения и т. п. проблемами, которые быстро распознал Рыжков, сводилось к тому, что руководство страны, наконец, осознало весь трагизм ситуации и усилит внимание к проблеме.Я могу лишь предполагать, что Рыжков понял главное: ПК в основном сосредоточила свое внимание на сугубо технических вопросах локализации аварии на месте и недостаточно решает проблемы, связанные с защитой населения в 30-км зоне. В то же время судьбой людей за пределами этой зоны ПК вообще не занимается, а решение всех вопросов в этой области как бы отданы на откуп руководству республик. * * * … 2 мая вечером, после отъезда высоких гостей, в штабе правительственной комиссии появился, к моей радости, Лев Романов. Он кратко сообщил, что в Министерстве здравоохранения Украины его уже ждали (я предупредил Зелинского). Вместе с украинскими коллегами Романов обсудил вопросы взаимодействия, распределил обязанности каждой группы и направился прямо в Чернобыль. Мы конкретизировали с ним несколько маршрутов работы, уточнили объем исследований и определились по многим вопросам, связанным с технологией дозиметрических измерений щитовидной железы. Мы условились о том, что Романов, располагая прецизионной аппаратурой, будет оказывать методическую помощь местным дозиметристам. (Не останавливаясь на деталях, укажем, что из-за отсутствия на местах табельной аппаратуры, предназначенной для этих целей многочисленными группами военных и гражданских дозиметристов применялись разнообразные дозиметрические приборы, использование которых вносило свои ошибки в результаты измерений. В дальнейшем была проделана большая работа с целью унификации измерений и методов оценок полученных данных). Завершив текущие дела надо было подумать о ночлеге для Романова и его группы. Неподалеку от Чернобыля размещался бывший пионерский лагерь «Сказочный», где обосновалась МСЧ-126, эвакуированная из г. Припять и были организованы общежития для полутора тысяч командированных лиц и персонала АЭС. Решено было переночевать там. У здания штаба ПК рядом с ПРЛ стоял маленький ГАЗ-69 — «персональный» автомобиль Романова, перенасыщенный портативными дозиметрическими приборами. Мы сели в машину и направились в «Сказочный». Было около 1 часа ночи. Я включил автомат регистрации гамма-фона. Примерно в 10 км от Чернобыля увидели впереди по пути нашего движения стоящую на шоссе колонну мощных бетоновозов (миксеров). Вдруг цифры на приборе резко подскочили вверх. Мощность гамма-радиации достигла более 100 мР/ч. Остановив машину, мы с Романовым подошли к группе водителей, которые стояли у одного из бетоновозов, курили, о чем- то негромко беседуя. — Кто здесь старший? — Ну, допустим, я — ответил нехотя небольшого роста крепыш в цивильной одежде. — Куда путь держите? — В Киев, на Вышгород, за бетоном. Как можно спокойнее я спросил: — Есть ли у Вас дозиметры. — Нет — последовал ответ. — Значит так. Немедленно оставьте здесь Ваши автомобили. Возвращайтесь на попутной машине в Чернобыль и передайте дежурному, что проезд в Киев ваших бетоновозов запрещается. Пусть ваши начальники обеспечивают дезактивацию транспорта». Все разом громко заговорили. — Это еще что за команда, кто ты такой, чтобы распоряжаться, мы едем домой. И т. д. Романов молча наблюдал эту сцену, затем сел в машину и подогнал свой «Газик» вплотную к радиатору стоявшего рядом бетоновоза. «Подойдите к прибору и посмотрите показания на табло!» — мрачным голосом предложил Лев. Более убедительных аргументов не потребовалось. Этот эпизод свидетельствует о состоянии дозиметрического контроля на ЧАЭС, но особенно показательно отражает вопиющую радиологическую безграмотность, если не нечто большее, царившую в ряде случаев в первые дни чернобыльской трагедии. Суть же «бетонного» дела была в следующем. Известно, что в первый и последующий период после аварии для проведения соответствующих работ требовалось огромное количество бетона. Было принято решение об изготовлении его на месте, на площадке АЭС. Но времени не было. Поэтому, как следует из записей заседаний Правительственной комиссии, 1 мая было решено временно использовать бетонный завод в Вышгороде, расположенном на окраине Киева. Сказано — сделано. Бетоновозы загружали раствором и направляли на площадку АЭС. Там, в зоне повышенной радиоактивности, емкости бетоновозов (миксеров) опорожняли и направляли автомобили в Киев за новыми порциями раствора. На площадке АЭС радиаторы автомашин выполняли по существу функции фильтров-поглотителей радиоактивной пыли, превращаясь вследствие этого в источник интенсивного излучения… Кстати, в эти дни эффективные мероприятия по пылеподавлению на площадке станции организованы еще не были. Случай с водителями бетоновозов, даже если считать его эксквизитным, отражает в частности уровень организации индивидуального дозиметрического контроля на площадке ЧАЭС в первые дни после аварии. Сколько поездок осуществили водители на этих и других бетоновозах, оказавшихся в те дни, по существу, источником высоких полей радиации, я полагаю никто не знает. Как учитывались дозы облучения этих людей сказать трудно, так как индивидуальных дозиметров у них не было… Проблеме ликвидаторов мы посвятим специальный раздел этой книги. Приведенный пример свидетельствует о том, что проблемы выявления всех без исключения людей, работавших на площадке АЭС, по крайней мере в течение двух-трех недель после аварии, анализ имеющихся данных по уровням их облучения и тщательное ретроспективное восстановление полученных доз, является и поныне одним из важнейших. Их решение крайне актуально для осуществления медицинского наблюдения за группами повышенного радиологического риска. На следующий день, 3 мая, после нелицеприятной дискуссии на ПК с военными, наконец, был организован жесткий контроль за транспортными средствами на пропускных пунктах границы 30-км зоны. Посты дозиметрического контроля руководствовались временными аварийными нормативами предельной радиоактивной загрязненности транспорта (которые оперативно разработали наши специалисты) и обеспечивали его дезактивацию. Неконтролируемый вынос радиоактивности за пределы 30-км в значительной мере был сокращен. 3 мая состоялось совместное заседание ПК и нового состава дублеров. Начальник гражданской обороны СССР генерал Алтунин докладывал о том, что войска стали готовить укрытия под землей (в ожидании возможного взрыва), используют погреба, герметизируют здания. Эвакуация жителей из 10-км зоны (всего 38 деревень) назначена на 10-12 часов этого дня. Генерал гарантировал завершить вывоз 7809 чел. из этих деревень к 20.00. Всего в 30-км зоне по расчетам проживало 42 тыс. человек. К исходу следующего дня (4 мая) Алтунин обязался вывезти всех людей из этой зоны (примерно 34200 человек). Для решения этой задачи, докладывал Алтунин, прибыло 1000 автомашин, в том числе 300 автобусов и 176 скотовозов, на подходе еще 100 скотовозов. Необходимо также вывезти 13 тыс. крупного рогатого скота и 3 тыс. свиней из 10-км зоны. Имеются факты отказа стариков уезжать. Мотив: «Здесь родились и здесь будем помирать». Вечером в тот же день Алтунин сообщил, что к 19.00 население из 10-км зоны эвакуировано. В 30-км зоне, примыкающей к Белоруссии, находится 13 тыс. человек. Оттуда уже вывезли всех детей и беременных женщин. Применяются йодистые препараты, обнаружено молоко, загрязненное йодом-131. Обработка скота с целью очистки поверхностного радиоактивного загрязнения оказалась неэффективной». Вечером 4 мая стало очевидным, что тотальную эвакуацию из 30-км зоны организовать не удалось. Силаев в резкой форме потребовал от гражданской обороны обеспечить эту акцию утром 5 мая. За этими сухими констатациями нелегко представить весь трагизм и напряжение тех незабываемых дней и ночей. В эти дни осуществлялась грандиозная операция, в которой принимали участие тысячи людей, в зону аварии поступала различная техника, в кратчайшие сроки поставлялось самое разнообразное оборудование и материалы, прибывали специалисты и ученые. Всю эту массу людей необходимо было где-то разместить, организовать их питание, обеспечить средствами индивидуальной защиты и т. п. Я убежден, что подавляющее большинство людей, находившихся в этот период в эпицентре аварии, меньше всего думали о своей безопасности. Они были поглощены работой, отчетливо сознавая, что от их деятельности, от усилий каждого зависит решение одной из главных задач — локализовать источник аварии. Легко сказать «локализовать»! Но какие нечеловеческие усилия для этого потребуются? Как обеспечить радиационную безопасность тысяч людей, работавших в полях интенсивного облучения? Робототехники практически не было. Стали срочно переоборудовать кабины водителей транспортных средств, бульдозеров и другой техники, защищая их листами свинца и другими поглощающими материалами. В то же время остановить работы на площадке станции не представлялось возможным — каждый час был дорог: выбросы огромных количеств радиоактивности из разрушенного реактора продолжались; для обеспечения доступа к соответствующим технологическим узлам и участкам необходимо было очистить территорию площадки от радиоактивных материалов и выполнить опасные дезактивационные работы, и т. д. Постоянно возникало множество проблем, непредусмотренных никакими планами и инструкциями. Ощущался недостаток буквально во всем. Недоставало индивидуальных дозиметров. Эвакуированным необходимо было провести санитарную обработку — душевых установок не хватало, не было сменного белья; срочно требовалось доставлять продукты питания из армейских запасов, организовать и привести в места эвакуации врачей и медсестер с лабораторной техникой и многое, многое другое. 5 мая в моста эвакуации прибыло 5 медицинских батальонов, в том числе 200 военных врачей, которые взяли на себя основную ответственность за обследование перемещенных людей. Однако недоставало необходимой аппаратуры и специалистов для дозиметрического обследования людей и оценки уровней накопления радиойода в щитовидной железе. Ведь речь шла о многих десятках тысяч человек… 6 мая, наконец, было эвакуировано все население, проживавшее в 30-км зоне и жители г. Чернобыль. Вечером ко мне пришел главный врач местной больницы. — «Леонид Андреевич, весь персонал больницы через 2 часа покидает Чернобыль. Мы хотели бы с Вами проститься». Центральная районная больница расположена в центре города. Войдя на территорию больницы, я обратил внимание на одиноко стоявший автобус, в котором находились какие-то люди. На мой вопрос, кто это, врач ответил: — «В автобусе очень пожилые люда, часть из них отказалась эвакуироваться, но мы их уговорили. Однако здесь находится несколько стариков и старух, которых не взяли с собой их дети…» В это трудно было поверить! — Как же Вы их нашли? — Вечером наши медики прошли буквально по всем улицам Чернобыля и обнаружили несколько домов, где горел свет. Так и собрали этих людей. Когда мы вошли в здание больницы, за скромным столом нас ожидали безмерно уставшие, не спавшие сутки врачи и медсестры. Это было тяжелое расставание. Каждый из них оставлял свой скарб, хозяйство, дом, точнее часть своей жизни. По старому славянскому обычаю (когда в доме покойник), не чокаясь, мы выпили немного разбавленного спирта. На прощание главный врач попросил оставить автограф на моей книге «Радиоактивный йод в проблеме радиационной безопасности» (не скрою, мне было приятно узнать, что эта книга оказалась в районной больнице). В свою очередь я попросил дать мне список всех медиков больницы, трудившихся в эти дни с полной отдачей сил и проявивших столько гуманизма и заботы о своих согражданах. * * * Поздно вечером, 6 мая в кабинете у И. Силаева, где проходило очередное совещание с участием Израэля и других ученых, раздался звонок телефона правительственной связи. Звонил Рыжков. Силаев взяв трубку напряженно слушал премьер-министра, поглядывая на нас. Затем он молча передал трубку телефона Израэлю. Слушая Рыжкова Юрий Антониевич вдруг говорит ему: — Николай Иванович, здесь находится академик Ильин. Может быть Вы с ним поговорите? Я подошел к телефону: — Товарищ Ильин, в Киеве происходит что-то неладное. Мне докладывают, что в городе паника. Имеются ли основания для эвакуации населения города? Рыжков не ожидая ответа и, не скрывая своего раздражения, продолжал: — Нам неизвестно, что там происходит. Почему Щербицкий ничего не докладывает? Чем они там занимаются? Центру непонятна позиция украинского руководства. Действительно ли в Киеве такая радиация, что нужно решать вопрос об эвакуации города? Я отчетливо понимал всю серьезность ситуации и ответственность, которую беру на себя, отвечая на прямой вопрос премьер-министра. По возможности, спокойно, я ответил Рыжкову, что по моему мнению, никаких оснований для такой акции нет. В сравнении с радиационной обстановкой в городе в течение 30 апреля — 2 мая мощность радиации несколько снижается. Но даже и в те дни никаких, повторяю, оснований для эвакуации населения трехмиллионного города не было, так как прогнозируемые дозовые нагрузки, в том числе и на детское, население ниже тех, которые установлены в качестве критериев для принятия такого решения как международными, так и отечественными рекомендациями. Рыжков слушал меня не перебивая, затем снова произнес: — Мы здесь недовольны позицией и растерянностью украинского руководства. В заключение разговора премьер вдруг сказал: — Хорошо. Если потребуется, мы будем привлекать Вас для консультаций. До свидания. Силаев, поглощенный делами по Чернобыльской станции, судя по его реакции на звонок Рыжкова, либо не имел информации об обстановке в Киеве, либо решил не вовлекать себя в это, прямо скажем, рискованное дело. — Слушайте, кто знает, что там в Киеве действительно происходит?- обратился к сидевшим в кабинете, Силаев. Из кратких бесед со специалистами, приезжавшими в Чернобыль из Киева, мы знали, что в городе обстановка неспокойная, авиа- и железнодорожные кассы осаждают толпы людей, желающие выехать за пределы столицы, вокзалы переполнены и т. д. Необходимо подчеркнуть, что украинское руководство имело регулярную информацию о радиационной обстановке в Киеве. Так 26 апреля, как свидетельствует Госкомгидромет, первые данные, полученные с метеостанции и вертолета, были доложены (устно) Совету Министров Украины. С 27 апреля эти сведения передавались письменно руководству республики украинской службой гидрометеорологии (в частности, по г. Киеву — ежедневно с момента повышения уровня радиации в 13.00 30 апреля 1986 г.). Насколько мне известно, население города не имело информации по радиационной обстановке, и, что особенно важно, разъяснений по этому поводу. Ни Щербицкий, ни его ближайшие соратники по Политбюро и правительству не появились на экранах телевизоров в те напряженные дни. Радио и печать не были для них исключением. Кстати, на совещании в Чернобыле 2 мая, на котором присутствовали руководители Украины, говорилось о необходимости информировать население. Однако гласность в тот период была в зачаточном состоянии, а руководство предпочитало вести страусову политику в этом отношении. … Утром 7 мая я находился на площадке Чернобыльской АЭС, когда мне передали распоряжение Силаева немедленно прибыть к нему в Чернобыль. Когда я вошел в кабинет, Иван Степанович, официальным тоном сообщил: — Товарищ Ильин, Вам необходимо немедленно лететь в Киев, Вас ждет Щербицкий на Политбюро. Вертолет готов к вылету. — Иван Степанович, по какому вопросу? — Не знаю, не знаю. Что-нибудь, наверное, по медицине — Силаев явно нервничал. — Срочно вылетайте, в Киеве Вас встретят. Я был одет в белый лавсановый костюм — обычную униформу, в которой мы работали в Чернобыле, на шее висел респиратор «Лепесток», к карману был прикреплен дозиметр. — Иван Степанович, мне необходимо заехать в Иванково (районный Центр в 40 с небольшим километрах от Чернобыля, где мы жили в местной гостинице), переодеться, — не могу же я в таком виде появиться на заседании Политбюро Украины. Обычно сдержанный Силаев возмущенно ответил: — Какое еще переодевание, Вы и так опаздываете, Вас давно уже ждут. Пусть они в конце-концов встретятся с человеком, прилетевшим прямо с Чернобыльской станции. По дороге к вертолету я размышлял, как это ни покажется странным, о том, почему Силаев ничего не сказал о цели моего визита в Киев, и по чьей инициативе это происходит. Предельно осторожный, он, по-видимому, решил не вмешиваться в накаленную обстановку, возникшую между Центром и начальством республики. Вылетев из Чернобыля, вертолет через 30 минут приземлился в аэропорту Жуляны на специально отведенной площадке. У трапа ожидал некий молодой человек, который не потрудившись представиться вежливо сказал: — Товарищ Ильин, мне поручено Вас сопровождать. Мы сели в правительственную «Волгу» и на большой скорости поехали в Киев. В обычно помпезных зданиях центральных комитетов партии республик всегда поражал вид коридоров, устланных ковровыми дорожками: пустота, ни одного человека, торжественно-спокойная тишина. Люди, сидящие в кабинетах, руководят, — им нельзя мешать. Мы проследовали на второй этаж в большую приемную, где находилось несколько человек, приглушенно беседующих. Помощник что-то тихо сообщил в трубку телефона и меня немедленно проводили в просторный кабинет, где за длинным столом сидело около 20 человек. Увидев весьма странную фигуру, облаченную во все белое (из психушки?!), эти люди вежливо рассматривали меня, но затем свои верноподданнические взгляды устремили на седого мужчину, одетого в отлично сшитый костюм из дорогой ткани, который встав из-за стола подошел ко мне и поздоровался за руку. Я немедленно принес извинения за свой столь импозантный вид. Щербицкий — это был он — пригласил сесть к столу, рядом. Откровенно разглядывая меня, властитель Украины неспеша закурил сигарету «Marlboro». В огромном кабинете воцарилась тишина. Наконец, Щербицкий заговорил. Его монолог продолжался минут 15. Суть сводилась к тому, что Москва (так он сказал) пользуется какой-то дезинформацией об обстановке в Киеве и непродуманных действиях украинского руководства в связи с чернобыльской аварией. В то же время партийный актив и мы — руководство республики — полностью владеем ситуацией, обстановка в городе спокойна, нет никакой паники. — Мы просим, — сказал Щербицкий, — Вас лично в этом убедиться и доложить товарищу Рыжкову. Глядя на Щербицкого и внимательно слушая оратора, мне становилось не по себе. Поневоле вспомнился разговор с Рыжковым, его нескрываемое раздражение и недовольство в отношении украинского партийного руководства. На этом фоне мне — ученому-медику в открытую предлагают выступать в роли некоего адвоката в неведомой крупной игре. — Владимир Васильевич, извините, но в мою компетенцию входит нечто иное: я занимаюсь медицинскими вопросами в 30-км зоне. Щербицкий немедленно отреагировал: — Но мы знаем, насколько авторитетно Ваше мнение. Далее он кратко напомнил мои научные звания и занимаемые посты. Затем, явно потеряв мысль, Щербицкий спросил: — Как Вы оцениваете радиационную обстановку в Киеве, нужно ли эвакуировать население, что нам следует предпринимать, каковы Ваши рекомендации? Слава Богу, разговор перемещался в конкретную область. — Оснований для эвакуации населения города нет. Главная задача, как мне представляется, сводится к обеспечению четкого контроля за радиоактивностью воды и продуктов питания, особенно молока. Мне известно, что со стороны Министерства здравоохранения Украины в этом направлении предпринимаются меры, однако недостает аппаратуры и кадров. Далее требуется постоянный контроль со стороны вашего гидромета, особенно за радиоактивным йодом в воздухе. Я высказался в пользу того, что каких-либо мер, которые приведут к нарушению жизнедеятельности населения осуществлять не следует. Необходима грамотная, профессионально отработанная система разъяснительной работы, вплоть до ежедневной публикации данных о радиационной обстановке в городе с необходимыми комментариями ученых- специалистов относительно особого внимания к выполнению санитарно- гигиенических правил общего порядка. Здесь меня прервала В.С. Шевченко — председатель Верховного Совета Украины: — А как быть со школьниками, которые собирают гербарии в парках? (Валентина Семеновна в молодости была педагогом) — Это не является тем, что понимается под нарушением жизнедеятельности. Однако, поскольку вопрос возник — резонно эту деятельность школьников на время прекратить. — Мы хотим вывести школьников на каникулы из Киева раньше, чем обычно. Каково ваше мнение? — снова задал вопрос Щербицкий. Я ответил вопросом на вопрос: — А почему тогда не идет речь о детях дошкольного возраста? Более того, а как быть с этими контингентами населения в таких городах как Житомир и Чернигов, в многочисленных населенных пунктах за пределами 30-км зоны, где радиационная обстановка отнюдь не лучше, чем в Киеве? Щербицкий несколько нетерпеливо прервал меня: — Нет, речь идет именно о Киеве. Становилось очевидным, что этого человека и сидевших в кабинете высших руководителей Украины в контексте обсуждавшегося вопроса обстановка в других городах и районных центрах волновала меньше: они были закомплексованы на столице Украины. (Действительно, следствием такой селективной политики украинского руководства может служить следующий пример, касающийся вывоза детей, в основном школьников, в т. н. чистые районы из г. Киева и г. Чернигова в мае 1986 г. Так, в 1-й, 2-й и 3-й декадах этого месяца из г. Киева было вывезено, соответственно, 7%, 41 % и 38% детей, из г. Чернигова — ни одного. В то же время радиационная обстановка в этих городах, в том числе по радиоактивному йоду, была практически одинаковой…*). Я беру на себя смелость утверждать, что одной из причин настойчивого желания получить поддержку на вывоз школьников из Киева было одно немаловажное обстоятельство, о котором мне стало известно позже. Дело в том, что некоторое время спустя я узнал от Ю.Г. Григорьева, сменившего меня в Чернобыле, о собрании партийного актива Киевской области, на котором прямо требовали разъяснений (гласность!) почему руководители Украины уже в ближайшие дни после аварии вывезли своих детей и внуков из Киева в санатории, расположенные далеко от их родного города… Логика обсуждения конкретного вопроса о вывозе школьников из Киева не в традиционные сроки каникул, а на одну-две недели раньше, естественно приводила к необходимости принятия решения о вывозе всех детей из города. Если это так, а иного варианта быть не могло, то с детьми до 7 лет должны были выехать их родители или вероятнее — один из них. Таким образом, речь уже шла, по крайней мере о сотнях тысяч жителей города Киева, не говоря о том, где и как их разместить в местах эвакуации? Другими словами вставал вопрос об эвакуации населения огромного города. Если начнется массовый выезд детей с родителями, то кто и как объяснит остальным жителям 3-миллионного города, что для остающихся взрослых радиационной опасности нет?! Аналогичная проблема возникала и для Житомира и Чернигова. А как быть с жителями других городов и районных центров и деревень Украины, расположенных в орбите чернобыльских осадков? Речь шла, следовательно, уже о значительных массах людей. Куда их вывозить, как решать вопросы размещения и многие другие проблемы? Мировая практика подобной ситуации не знала… Тем не менее, очевидно было то, что в рамках научно обоснованных решений по этому чрезвычайно ответственному вопросу наши зарубежные коллеги — произойди у них такое несчастье — руководствовались бы прежде всего принципом «польза-вред» и радиологическими критериями для обоснования подобного рода широкомасштабной акции. Для меня было очевидным, что по критерию прогнозируемой ожидаемой дозы наиболее опасного общего облучения населения города — проблем не возникает. Мои оценки показывали, что максимальная доза такого облучения не превысит 10 мЗв (1 бэр) за год. Далее, возникал вопрос о локальном облучении щитовидной железы за счет радиоактивного йода. 6 мая выбросы из реактора резко сократились и не было никаких свидетельств в пользу того, что в будущем они вновь достигнут начальных значений. Ожидавшегося парового взрыва не произойдет. Более того, реактор разрушен, цепная реакция деления ядер урана прекратилась сразу после аварии, — следовательно не существует возможности генерирования радионуклидов йода (как впрочем и других осколочных элементов и трансуранов). Ингаляционное поступление радиойода в организм жителей Киева и, в частности, детей произошло в основном за счет воздушных радиоактивных масс, достигших города 30 апреля — 2 мая и частично в последующие дни до 6 мая. За счет этих поступлений будет сформировано до 50 % ожидаемой суммарной дозы. Следовательно, эвакуацией населения города можно предотвратить не более половины всей дозы облучения щитовидной железы за счет дальнейших поступлений с пищевыми продуктами. Мы упоминали, что Госкомгидромет и его службы не имели в тот период времени необходимого объема информации об уровнях радиоактивного йода в приземном слое воздуха, не только в Киеве, но и в других местах. Поэтому не оставалось ничего иного, как произвести оценку ожидаемых доз по мощностям гамма-излучений, регистрируемых в городе. Эти оценки показывали, что предел дозы 300 мГр (30 рад) для детей за счет возможного ингаляционного поступления радиоактивных изотопов йода достигнут не будет. Что же касается пищевых продуктов, особенно цельного молока, то радиологический контроль, организованный в городе, практически исключал превышение установленных временных нормативов. С учетом и этого обстоятельства суммарные оценки показывали, что по критерию облучения щитовидной железы детей за счет радиоактивного йода оснований для эвакуации детей из города не было. Во время обсуждения вопроса о вывозе школьников из Киева, открылась дверь и в кабинет вошел Ю.А. Израэль (как выяснилось его пригласили на Политбюро вместе со мной, но он, не зная об этом, утром выехал в Чернобыль, и лишь оттуда вертолетом возвратился в Киев). На аналогичные вопросы Щербицкого, но уже обращенные к Израэлю, тот отреагировал также недвусмысленно. С точки зрения радиационной обстановки и ее прогноза оснований для эвакуации жителей города Киева или массового вывоза школьников нет, однако если политбюро примет такое решение, тогда следует распространить его действие прежде всего на дошкольников и определиться с такими крупными городами как, например, Житомир и расположенные вокруг Киева и Житомира районные центры… Шевченко не сдержалась и спросила с трагической нотой в голосе: — Юрий Антониевич, но если бы вопрос коснулся Ваших внуков? Израэль, улыбнувшись, ответил: — Глубокоуважаемая Валентина Семеновна, если бы речь шла о моих внуках, то я несомненно оставил бы их на месте, в Киеве. Это, кстати, могло стать примером и для других. В кабинете воцарилось неловкое молчание. Через 4 года, когда на заседании Верховного Совета СССР Израэля утверждали на пост Председателя Государственного Комитета по гидрометеорологии, Шевченко вышла на трибуну и, выразив свое отрицательное отношение к кандидату, напомнила депутатам об этом своем вопросе Израэлю на заседании Политбюро в мае 1986 года. — И знаете, — сказала Шевченко, — товарищ Израэль не дал мне ответа, он промолчал… Я смотрел это выступление по телевизору и был поражен тому, с какой легкостью эта дама говорила неправду. … В конце заседания Политбюро, когда мы с Израэлем высказали свое отрицательное отношение к эвакуации населения г. Киева, а вопрос о досрочном вывозе школьников отнесли к компетенции Политбюро, нам предложили все наши соображения изложить в виде официального заключения (рекомендации). Был объявлен перерыв, а мы с Юрий Антониевичем в специально отведенном помещении принялись за подготовку документа. Мы кратко проанализировали радиационную обстановку на ЧАЭС и обсудили возможные ее изменения. Как профессионалам нам было понятно, что оснований радиологического характера для эвакуации города нет. Вместе с тем, отчетливо виделась та исключительная ответственность, которую мы брали на себя составляя такого рода заключение. Израэль привез последние уточненные сведения по динамике радиационной обстановки в Киеве после аварии, включая утро 7 мая. Так, средние уровни гамма-излучения в Киеве 30 апреля 1986 года (когда ветер, изменяя свое направление, принес радиоактивные воздушные массы в город) составили 1,4 мР/ч (при максимально зарегистрированном уровне 2,2 мР/ч на проспекте Науки). К вечеру было зафиксирована тенденция к снижению мощности гамма-радиации, 1 мая средние значения составили 0,61 мР/ч, 2-6 мая — колебания находились в пределах 0,25-0,85 м/ч, 7 мая — 0,7 м/ч. Как сообщил Израэль, прогноз разворота ветра в сторону Киева в последующие дни позволял предполагать, что опасности переноса воздушных масс от Чернобыля в сторону Киева не будет. К этому времени, повторяю, каких-либо данных об уровнях концентрации радиоактивных изотопов йода в приземном слое воздуха в Киеве, как впрочем и в других регионах, необходимых для оценки ингаляционной опасности гидромет не имел. Это весьма прискорбный факт, свидетельствующий об уровне готовности служб этой организации к оперативному осуществлению мониторинга важных в биологическом отношении радионуклидов в аварийной ситуации. Тем не менее, оценки уровней гамма-радиации в Киеве позволяли считать, что поступления радиоактивных изотопов йода ингаляционным путем в количествах, которые могли бы обусловить достижение критерия А (дозовая нагрузка на щитовидную железу детей — 300 мГр) не произойдет. Наряду с этим, введенные в действие временные предельно- допустимые уровни радиоактивного йода в продуктах питания и в частности в молоке (3700 Бк/л и 370 Бк/л — для организованных детских коллективов), благодаря усилиям минздрава и агропрома Украины выдерживались при реализации молока в Киеве через городскую торговую сеть. (Кстати, в результате аварии в Уиндскейле в октябре 1957 г., английские специалисты ввели регламент предельно-допустимой концентрации активности молока местного производства, равный также 0,1 мкК/л (3700 Бк/л. Цельное молоко, загрязненное радиоактивным йодом, уровень которого превышал 0,1 мкК/л к употреблению запрещалось). Опубликованные впоследствии (1992 г.) данные киевских ученых (Г. Гулько, И. Лихтарев и др.) из Украинского центра радиационной медицины о дозах облучения щитовидной железы детей и взрослых за весь период мая-июля 1986 года в Киеве подтвердили сделанный нами прогноз о не достижении уровней критерия А, касающегося, в частности, предела внутреннего облучения этого органа. Так, согласно этим исследованиям, средние дозовые нагрузки для детей г. Киева, рожденных в 1971-86 годах составили 87 мГр (8,7 рад), а у взрослых — 54 мГр (5,4 рад). По данным этих ученых за счет комплекса противойодных мер, которые были в той или иной мере осуществлены в городе в тот период, возможные дозы облучения у детей были уменьшены в 2-3,3 раза, у взрослых — в 1,4 раза. Напомним, что согласно «Критериям…» при превышении уровня А должны приниматься меры с возможным нарушением жизнедеятельности населения, а с учетом местных условий — вплоть до планомерной эвакуации. 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
