23:38 И.О. директора Чернобыльской АЭС. Часть 2 |
 Потом я Э.Н. Поздышева еще три раза подменял на неделю каждый месяц в течение 1986 года. И вспоминается еще такой интересный эпизод. Я в очередной раз прилетаю туда в августе, а Г.А. Ведерников — Председатель Правительственной комиссии после заседания ПК берет вертолет и говорит: «Полетели». Летим, а он уже бетонные заводы развернул, идет перегрузка бетона. Мы зависли над перегрузочной эстакадой, посчитали, какой объем идет, и он говорит, что сегодня до 6 тысяч кубов не дотянем, а там уже такой объем бетона шел. По сути дела Г.Г. Ведерников перелом совершил в ликвидации последствий аварии. Он два срока там был, при нем бетонные заводы возвели и начали «Укрытие» делать, все пошло. Очень волевой руководитель, принимал неординарные решения. И вот мы с ним полетели, тепло, солнышко светит, и он дает команду: «Давай на полянке приземлимся. Хоть немного передохнем». Вертолет приземлился. Поляна хорошая на берегу Припяти. Мы из вертолета высыпали. Нас человек семь там было, и все с удовольствием расположились на травке полежать. А тут дозиметрист подходит: «Вы что тут валяетесь, фон до 50 рентген». Вот вам и отдохнули! Быстро сели в вертолет и улетели. Вот так и продолжалась моя работа на ЧАЭС. Работа была такая: утром все получаем задание, а вечером отчет. А зона нашей работы была следующая: строителям «Укрытия» нужен был подход к разрушенному реактору, поэтому надо было подходы обеспечить, так как начинали двигать краны «Демаги», с помощью которых предстояло возводить «Укрытие». Необходимо обеспечить очистку территории на пути движения кранов. Вот мы и занимались совместно с приданными химическими войсками созданием условий для монтажников и строителей «Укрытия». Шахтеры как раз пробивали тоннель под реактором. Михаил Иванович Щадов — министр угольной промышленности, он наш Томский политехнический закончил, хороший мужик был, умер уже, дожив до 84-хлетнего возраста. Он в Правительственной комиссии работал. Все министры там были и все в спецовках сидели. Приходим на Правительственную комиссию, а там человек 100 сидят и все одинаково одеты. И никто не знает, кто с тобой рядом сидит министр или Герой Советского Союза, например, генерал Николай Антошкин. В середине мая, когда я приехал, вдруг Антошкин приходит на заседание ПК в парадном мундире и все заулыбались. «Ну, Антошкин, дембель получил?» — «Смена пришла». Так вот про тоннель. М.И. Щадов встает на ПК и говорит: «Я не могу больше так работать, я уже весь Донбасс переоблучил, а теперь у нас с Кузбасса люди работают. Сутки работают, облучаются, получают 20 рентген и уезжают. Где мне столько шахтеров набрать?» – Где они получали такую дозу? Неужели в тоннеле? – А вот сейчас расскажу. Геннадий Георгиевич Ведерников на меня смотрит: «Посмотри, пожалуйста, в чем дело? На чем они там горят?» Поручение есть, и вечером я должен доложить. А у меня практика шахтерская, мне самому интересно залезть туда. Я надеваю каску, беру дозиметриста и иду к этому тоннелю. Сначала издалека посмотрел, как они катают опрокидывающие вагонетки. Работа быстрая. И я полез в этот тоннель. Лезу. Сначала проход небольшой и вдруг вижу, что летит тележка с такой скоростью, что сшибет. Ложусь рядом с рельсами на обочине и дозиметристу говорю: «Ложись рядом, чтобы тебя не сшибли. Прокатят и быстро бегом вперед». Раза два мы прилегли, пока дошли до плиты под реактором, где под ним должны выемку сделать, а потом установить там теплообменник для охлаждения реактора снизу. Эту выемку они делали под прикрытием железобетонной плиты реакторного отделения. Там так хорошо. Места много, почва — песок, ни взрывать, ни долбить не надо. Песок легко убирается. Они просто вагонетку грузят и возят туда, сюда, она только мелькает. Мы за кучей песка присели, на улице жарко, а там было прохладно. Дозиметрист по мере продвижения мне постоянно докладывал, какой фон. А прошли мы быстро, все проверили. В туннеле обыкновенный природный фон, ничего нет. Где же они облучаются? Опять идем назад. До самого выхода дошли и обнаружили, что у входа фон немного повышается. Выходим на улицу и тут у нас приборы все вспыхнули. Смотрим, в некоторых местах валяются куски графита. Вот как было выброшено с крыши, так и лежат, не подчистили это место, вот тут они и «горят». Дал команду все очистить. Приезжаю вечером на заседание ПК, Председатель спрашивает: «Ну как там, доложите». Я ему отвечаю от чистого сердца, что так-то и так, что все почистили. Тут Ведерников багровеет, поднимает какого-то генерала химзащиты, который в это время командовал химвойсками и грозно спрашивает: «Вам что, погоны надоели?» А генерал-полковник В.К. Пикалов — начальник химических войск МО сидел с ним в президиуме и он Пикалову так сурово говорит: «Ну-ка разберитесь с ним. В чем дело? Почему нас в заблуждение вводят». — «Разберемся». Получилось, что я подставил этого генерала. Надо было как-то сказать, что вместе с ними убрали или как-то еще. А я откровенно все сказал, как все было, времени не было даже подумать о последствиях, все же срочно. Заканчивается заседание ПК, Ведерников идет к себе в кабинет, там, где раньше секретарь райкома сидел. Я за ним: «Геннадий Георгиевич, зря вы так генерала, мы все уже убрали, сейчас полный порядок». — «Ты мне их не защищай». — «Все-таки они большую работу делают. Ну, что-то не учли». — «Ладно, иди. Разберемся». Иду с таким чувством, что генерала сейчас разжалуют. На следующий день утром приходим на оперативку, Щадов докладывает: «Вот теперь другое дело, теперь отлично, у меня шахтеры даже дневную дозу не добрали, пошла работа». Ведерников: «Вот и хорошо. Только, товарищи, я вчера немного погорячился, был неправ по поводу генерала». Только он сказал, что неправ, как этот генерал вскакивает со своего места в зале и рапортует: «Товарищ Председатель, вы всегда правы!» — Весь зал взорвался в хохоте вместе с Председателем. — «Да ну вас к чертям». Я об этом рассказывал на Кубе, когда работал там, в конце восьмидесятых. Приехали монтажники с Украины, мы вспоминали Чернобыль и рассказывали — я свое, они свое. Когда я этот эпизод рассказал, один из монтажников, Николай Гиденко говорит: «Слушай, а я же там был и помню это». Вот такие сюжеты были. Работа наша заключалась и в том, чтобы создать условия для строителей при сооружении «Укрытия», потому что первая задача была закрыть 4-й блок. Вот еще один эпизод был во время моей работы на ЧАЭС. Стоит опора высоковольтная около машинного зала и водозаборного сооружения и химические войска докладывают, что все очистили, но все равно большой фон откуда-то идет. Предполагают, что фонит эта мачта высоковольтная, возможно на ее перекладинах есть радиоактивные куски и фрагменты. Посчитали, что если фонит, то только оттуда, и тогда надо эту мачту снести, то есть взорвать. Председатель говорит, что рядом же люди работают, сооружения всякие, как взрывать-то в таких условиях? И опять на меня смотрит: «Посмотри сначала, чтобы не наломать дров, а я потом приму решение». Ну ладно, я сажусь в газик с дозиметристом. У нас такой газик был, сняли с него передние дверцы, чтобы удобно было на ходу делать замеры, дозиметрист вытаскивает свою клюшку, и на ходу замеряет фон, а я за рулем. Едем к этой мачте, приближаемся и все вроде нормально. Местах в трех лежат какие-то куски, когда подъехали ближе, то прибор зашкаливает. Отошли на два-три метра фон резко упал. Ясно, что здесь точечные источники, их потом быстро убрали. Таким образом, и мачту эту сохранили, и ничего не повредили. А в июле, когда я приехал на очередную подмену Поздышева, был такой случай. Я только собирался ехать в Чернобыль, когда мне на Смоленскую позвонила Валентина — жена В.П. Брюханова и рыдает в телефонную трубку: «Юра, — а мы семьями дружили. Я у него бывал в Припяти, и они к нам с женой приезжали в Десногорск. — Идет следствие, Виктор же под следствием сидит, а мне зарплату не выдают, ни его, ни мою. На что жить?» У него зарплата была какая-то до ареста и ничего не выдали, а она продолжала работать в дозиметрии и ей тоже не платили. «Ладно, не плач, приеду, разберусь». На следующий день приезжаю в Чернобыль, попросил найти главбуха. Валентина тоже заходит ко мне в кабинет и рыдает. «Не могу я в этом кабинете находиться». А это был кабинет Брюханова. «Ну, пойдем в другое помещение». Она успокоилась и стала рассказывать, что главный бухгалтер сказал, что раз Брюханов под следствием, и мало ли что, вдруг высчитывать будут, и он задержал выдачу ему, а заодно и ей зарплату. Я вызвал бухгалтера и спросил: «По чьему указанию вы не выдаете деньги?» Оказалось, что это его инициатива. «В течение 10 минут, чтобы всю зарплату выдал». Вот такие люди перестраховщики попадались. Она не уехала с ЧАЭС, а продолжала работать на станции, а ей на всякий случай зарплату задерживают. Это было во второй приезд. А вот в третий приезд в начале августа я посвоевольничал и перенес график пуска 2-го энергоблока на конец октября. Директивный срок был установлен на сентябрь 1986 года. Раз есть директивный срок, то Поздышев всех «трамбует», а технологически многое не получается. Давит на начальников цехов, мастеров, начальников лабораторий. Когда Эрик Николаевич уезжал, то сказал мне, что наша задача согласовать со всеми и подписать график выполнения работ в соответствии с директивным сроком, по которому полагалось в первой декаде сентября пустить 2-й блок. И мне следовало утрясти со всеми исполнителями этот срок и все должны его подписать. Я начал смотреть график. Его не только наши станционники должны были подписать, но и монтажники, и строители, и главный конструктор, т.е. все, кто задействован на подготовке к пуску остановленных энергоблоков. А надо было провести ревизию и диагностику всего оборудования, проверить сварные швы, провести 100 процентную дефектоскопию сварных швов на первом контуре. Все это колоссальная работа, и к тому же были обнаружены отдельные дефекты на трубопроводах. Этим занимался Юрий Лукич Дорош. Мы с ним учились вместе в институте, потом он работал в Северодвинске, строил подводные лодки, потом работал на Курской АЭС. Вот ему и поручили ревизию всех трубопроводов первого контура и устранение дефектов. Он в таких условиях не первый раз работал, когда надо швы раскрыть, потом заварить все, а это хуже чем выполнить новые. И согласовать надо было всё с Госатомнадзором, с НИКИЭТОМ — главным конструктором. Я изучаю сетевой график и вижу, что переварка стыков, модернизация и ревизия системы управления защиты реактора, эти две ситуации лежат на критике и уходят за названный срок, не хватит технологического времени. Я вызываю одного, другого начальников цехов, мастеров, руководителей лабораторий, обсуждаем с ними, какой-то резерв оставляю, и они подписывают. И так многие уже подписали, согласовали и с надзорными органами, пожнадзором, но в первую очередь смотрим на реакторные цеха. Приглашаю Юру Дороша, он осуществлял операции по переварке стыков: «Как со сроками?» Он ворчит: «Меня заставляет Поздышев подписать нереальные сроки. У меня же все по минутам рассчитано. Не успеваю я в эти сроки». — «Ну ладно, отодвигаем на десять суток и подписывай». — «А ты не боишься?» — «Это ты должен бояться. Успеешь?» — «Успею». — «Иди, работай и не нервничай». Он подписывает и уходит. Последними у меня остались СУЗовцы — цех автоматики. Я всё до деталей проанализировал, всю технологию. Они ко мне приходят, и я им откровенно говорю: «Слушайте, не уложитесь в этот срок. Я вам даю еще 5-10 дней, подписывайте». И конечная дата готовности к пуску перенеслась реально где-то на конец октября. «Подписывайте и укладывайтесь в эти сроки». Кряхтят, обещают, что в этот срок уложатся, но подписывать побаиваются. «А почему?» — «Вы-то уедете, а Поздышев приедет, он нам головы оторвет, когда узнает, что мы нарушили все установленные сроки». Тогда беру ручку и утверждаю график, т.е. подписываюсь за Поздышева и говорю, чтобы ссылались на меня, и не боялись. Тогда они подписались. Таким образом, я весь график согласовал и подписал со всеми, но почти на месяц сдвинулся директивный срок пуска 2-го энергоблока, несмотря на то, что директивный срок был установлен на сентябрь и доложен и в ЦК, и в министерстве. А тут график новый. Чтобы не быть крайним, ведь могли и отменить мое самоуправство, я решил заручиться поддержкой Председателя ПК и посоветовался с Г.Г. Ведерниковым. Он там почти два месяца провел. «Я нарушил установленный директивный срок, по которому пуск намечен на сентябрь месяц. Напряженно, даже в октябре, но люди сделают. Как вы смотрите?» — «Слушай, я в ваших делах ничего не понимаю. Если вы считаете так, то делайте». Таким образом, Я заручился и его поддержкой. И еще одно дело вспомнилось. Когда в очередной раз подменял Э.Н. Поздышева, то мне позвонил Министр Н.Ф. Луконин. «У Поздышева со Штейнбергом трения. У них сложилась такая ситуация, что не могут друг с другом сработаться. Это мешает работе. Или обоих убирать или кого-то одного из них. Вникни, потом позвони и скажи свое мнение». Приезжаю и захожу к Поздышеву, а он и слушать не хочет: «Это твой Штейнберг, ты его рекомендовал, сам с ним и разбирайся. Чтобы к моему возвращению его не было». Захожу к Штейнбергу, а он сразу и так решительно: «Я с Поздышевым работать не буду, я ухожу. Меня берут начальником наладочного управления в Киеве. Вот заявление». Они даже не разговаривали друг с другом. Поздышев уехал. Прихожу утром на оперативку вместо Эрика Николаевича и вижу, что главный инженер в пятом ряду в зале сидит. «А что ты там сидишь, веди оперативку, доложи обстановку и поставь задачу на сегодняшний день». Он грамотный, все знает. За полчаса оперативка закончилась. «Все, с сегодняшнего дня ты будешь вести оперативки, а не я. Я общие вопросы, а ты технический руководитель». Николай взбодрился так, значимость его резко повысилась. Прошла неделя, дела идут, приезжает Поздышев и первое, что ему доложили, какие я новшества ввел. Идем с ним на оперативку в 7 утра. «Почему Штейнберг докладывает?» — возмутился Эрик Николаевич. — «Ну, ты директор, ты и принимай решение», — предложил я. Заходим, а Штейнберг опять убежал на пятый ряд. Поздышев: «Штейнберг, иди, докладывай». Он доложил. «Ну ладно. Так и будем работать. А почему ты график подписал? Я на сентябрь всех мобилизовал, а ты спустил все на тормозах. Как мне быть теперь?» — «Надо согласиться с тем, что начальники цехов подписали. Это реально, напряженно, но сделают. Предлагаю тебе утвердить, чтобы никто не нервничал и дай Бог уложиться в эти новые сроки». Поздышев подписал. Мне назавтра уезжать, а у меня еще личное поручение министра Н.Ф.Луконина, что с ними делать? Я убедился, что Николай Штейнберг хорошо владеет ситуацией и справляется с делами профессионально. Поздышев тоже владеет ситуацией, и я говорю: «Я через два часа уезжаю, а у меня особое поручение от Луконина. Или вы работаете, или вас меняют, или кого-то одного из вас. Так дело дальше не пойдет. Мое мнение такое, что вы должны продолжать работать вместе. Вам надо отложить все амбиции в сторону и работать. Если амбиции не уберете, тогда вас надо менять. Что мне доложить министру?». Поздышев походил по кабинету и говорит: «Зови Штейнберга сюда». Я ему: «Это твой главный инженер, вот и пригласи его сам». Николай входит, а до этого они в кабинет друг к другу даже не заходили. Я при них двоих повторяю то же самое. Штейнберг стоит. Поздышев делает круги по кабинету, потом остановился, посмотрел на него и говорит: «Ладно, давай пять». Я тут же поднимаю телефонную трубку, а у нас была прямая связь с Лукониным, и говорю: «Николай Федорович, у нас все в порядке. Беседа состоялась. Будут работать». — «Вот и хорошо», — ответил Луконин, — хорошие же специалисты». – А теперь о работах на крыше. Это столько было проблем. Как вы их решали? – На кровле главного корпуса ЧАЭС было много выброшенных при взрыве реактора обломков в виде кусков графита, кусков технологических каналов и ядерного топлива в виде изуродованных твэлов. Естественно, что эти осколки были очень радиоактивны и фон радиоактивности составлял тысячи рентген. Встала проблема, как убрать весь этот «радиоактивный мусор», так как без устранения этого страшного источника радиоактивности невозможно было вести работы по сооружению «Укрытия». Правительственной комиссией была поставлена задача перед инженерами –найти способ решения этой проблемы. Это было в мой второй приезд на ЧАЭС. Я только приехал и принял в очередной раз у Э.Н. Поздышева станцию. Встал вопрос, как с крыши реакторного зала все убрать, там радиационный фон зашкаливал. Каких только не было предложений: например, применение всевозможных роботов, которые доставлялись бы на крышу и управлялись бы дистанционно. Или даже обсуждался всерьез такой проект — соорудить гигантский козловой кран, который бы ходил над главным корпусом с пролетом под сто с лишним метров, и какими-то манипуляторами дистанционно все это убирал бы с крыши. Из всего обилия предложений наиболее осуществимым оказался проект, предложенный работниками НИКИМТа под руководством его директора Юрия Федоровича Юрченко. Они предложили (авторы изобретения Ю.Н. Медведев и Е.А. Козлова) приспособление в виде клеевого захвата, которому даже дали простое название «промокашка». Эта «промокашка» представляла собой слоеную конструктивно выполненную панель размером 4×4 метра, состоящую из сетки рабитца с прикрепленными к ней хлопчатобумажными кистями, которые пропитываются специальным клеевым составом. Эта конструкция опускается на участок кровельного покрытия с радиоактивными осколками. Через некоторое время после отверждения клеевого состава вся эта конструкция поднимается вместе с приклеенными к ней обломками. При этом сцепление оказывается таким сильным, что при подъеме краном срывалась вся мягкая (битумная) кровля до основания. Затем эту конструкцию можно было транспортировать и утилизировать в хранилище радиоактивных отходов. Для дистанционного выполнения работ этим способом необходимы были краны типа «Демаг», но они все были заняты на строительстве «Укрытия». Вначале, в июле месяце выход был найден — использовали вертолеты, с помощью которых было успешно уложено и снято с кровель около 20 клеевых захватов с радиоактивными обломками по этой технологии, но вертолеты поднимали пыль и в конце июля, когда началось строительство «Укрытия» полеты вертолетов были запрещены и от этой технологии отказались. (Следует отметить, что в 1987 году, когда освободились краны «Демаг», с использованием этой технологии была полностью дистанционно очищена кровля машзала 4-го энергоблока, без выхода на кровлю людей). Но летом 1986 года было немыслимо все это осуществить, потому что сооружение «Укрытия» уже шло полным ходом, а фон на площадке в зоне 4-го блока не снижался. Вот мы и стали на крышу лезть и думать, что же делать. Решили сначала выяснить, откуда радиоактивность с такой силой идет в атмосферу, и почему такой большой фон? Ежедневно занимались пылеподавлением. Поливаем пылеподавляющими составами территорию и дороги, фон снижается, а через день, через два снова появляется высокий фон. Решили, что это тянет из реактора через вентиляционную трубу и рассеивается по территории. А как проверить? Надо было пробить стенку. Попросили военных, они заложили взрывчатку в панель здания 701 и панель (3×6 м) улетела в реактор. А еще попросили перекинуть трос через взорванный реактор, чтобы на этом тросе у нас было бы приспособление для взятия проб. Надо же узнать, что же мы оттуда получаем, из этого взорванного реактора? «Да нет вопросов», — ответили военные. Какую-то ракету притащили, прикрепили к ней трос, и она на другой стороне разрушенного реактора зацепилась. Мы на трос нацепили тележку и начали делать заборы проб воздуха. Пробы показали, что все, что вокруг реактора, все, что на площадке, все действительно идет из взорванного реактора. Там все сгорело, пыль осталась, и эта пыль затягивается естественной тягой. 70 метров здание, плюс труба 70 метров. Дай боже, какая естественная тяга, и все это по трубе вверх поднимается и рассеивается по всей территории. И все, кто там жил и работал, дышали тогда этой мелкодисперсной радиоактивной пылью. Когда председателю показали: «Вот источник повышенного фона, надо подавить остатки взорванного реактора». — «А как подавить, чем?» — «Да тем же пылеподавляющим составом, что дороги поливаем. Давайте выльем туда сверху с вертолетов и посмотрим. Мы считаем, что взорванный реактор запечатается, и пылить так не будет, как пылит сейчас». И он согласился с этим: «Что для этого нужно?» Мы расписали программу. Нам необходимо было три вертолета и одна тысяча кубометров клея ПВА. Г.Г. Ведерников был в это время председателем ПК, а он был решительный человек. Он такое решение принял на заседании ПК и спрашивает, что нам надо для осуществления этой работы. Мы докладываем. И вдруг поднимается один из присутствующих, доктор наук из какого-то института из Ленинграда, представился и говорит буквально следующее: «Товарищ Председатель, вы совершаете преступление. Если вы не взорвали еще Киев, то вы его взорвете. Вы в раскаленное жерло реактора хотите вылить сомнительную жидкость. Пойдет вторичная реакция и может быть неуправляемый всплеск радиоактивности». Смотрю, Геннадий Георгиевич багровеет, багровеет. Он, когда багровеет, то у него и шея становится красной: «Генерал — майор такой-то (отвечающий за режим), выведите этого человека из зала и вообще с площадки удалите». Тот подходит к нему и говорит: «Пройдемте», — и мы его больше не видели. Такой эпизод был. А потом Председатель ПК говорит: «Прекращаем все это обсуждать на общем заседании, продолжим обсуждение у меня в кабинете. Заинтересованные лица и участники завтра утром ко мне в кабинет». Все, совещание закрыли. А ПК заседала два раза в сутки утром и вечером. Утром мы к Ведерникову в кабинет заходим, и он нас предупреждает: «Вот что, товарищи, решение принято, то, что мы собрались сделать, делайте. Я уже согласовал с Москвой, со всеми проконсультировался и будем выполнять. Все, обсуждать только здесь, без большого состава. И вообще не распространяйтесь слишком на эту тему». 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
