23:42 И.О. директора Чернобыльской АЭС. Часть 3 |
 Мы использовали три вертолета. Один вертолет для связи, а два вертолета заходили и из бочек поливали. Дали нам материал, дали людей, которые занимались этим. В течение недели ребята все наладили, и пошла вертушка. На разрушенный реактор вылили 800 кубометров пылеподавляющего раствора. И что вы думаете? Фон на всей территории площадки упал в 400 раз. И появилась возможность залезть на крышу. Пусть на короткое время заскочить, но уже хоть что-то. И когда фон упал, то и в машинный зал, и на ОРУ можно войти. Просто красота, в 400 раз! Мы все это промерили и зафиксировали. Вот тут и появилась возможность залезть на крышу и убрать все это лопатами. Эта работа была организована и осуществлена под руководством Ю.Н. Самойленко и В.В. Голубева — инженеров со Смоленской АЭС, совместно с В. Черноусенко от Украинской АН и генерала Н.Д. Тараканова от ГО вооруженных сил. Это был конец июля и начало августа. Мы рассчитали по зонам. Я сам тоже залезал туда, под трубой нашли помещение, которое было более-менее закрыто и там можно было находиться какое-то время. Сами вышли на крышу, поставили камеры, расставили датчики, в терминале установили мониторы. Когда мы картину по мониторам увидели, где и что лежит, вот тут и Николай Дмитриевич Тараканов нам пригодился. «Нам нужны солдаты, но не призывники, давайте из резерва». Такое условие поставил Председатель ПК. Военкоматам была дана команда и нам присылали тридцати и сорокалетних парней, а мы их по пять человек выпускали на крышу. А технология была такая: мы их одеваем в свинцовую защиту, чтобы все было закрыто и говорим: «Вот дверь. Вы войдете в эту дверь, каждый берет лопату и, показанные вам на экране предметы, вы должны подцепить и бросить в сторону разрушенного реактора. Вам даются две минуты». Это мы определили из расчета годового допуска в 25 рентген. Так нам разрешили. По расчету у нас получилось около двух минут. «Успеете, не успеете, но когда раздастся сирена, все бросаете и бежите назад сюда». Они выходят, а мы показываем на экране следующей пятерке, что им делать дальше: «Вот видишь, он замешкался, зазевался, это ошибка, учтите это, так как он ничего не сделал. Ты пойдешь, должен это доделать. Понял?» — «Понял». И выходит следующая пятерка. А поставлял нам этих людей и организовывал Н.Д. Тараканов. Он был направлен к нам для выполнения этой задачи. Такой молодец! Сидел с нами на этой отметке, не надевал спецовку, а ходил в генеральской форме. Следующую пятерку готовил. А потом, когда приходила пятерка с крыши, он их выстраивал тут же, зачитывал приказ Министра обороны и объявлял благодарность. Каждому вручал Почетную грамоту и выдавал конверт с деньгами — пять тысяч рублей (в то время на эти деньги можно было купить машину «Жигули»). Солдат расписывался в ведомости и уходил. У нас был тут же кассир, который все проверял. Таким образом, при очистке крыши мы пропустили порядка пяти с половиной тысяч человек, и ни одному человеку переоблучение сверх 25 рентген не допустили. Когда основные куски источника радиации убрали, то появилась возможность работать по 30 минут, и тут мы осмелели. Взяли трактор «Владимирец», чтобы запустить его для очистки бетонных поверхностей, сняли с него всю «амуницию», повесили на него бульдозерный нож, кабину зашили свинцом и посадили туда бульдозериста. Краном «Демаг» трактор вместе с бульдозеристом поднимали на 70-ую отметку и озадачивали: «Тебе дается 30 минут, чтобы подгрести в сторону разрушенного реактора и сбросить туда остатки топлива». Эти работы мы проводили на блоке «В», под трубой и вместе с остатками кровли туда все сбрасывали. За успешное выполнение этих работ Юрий Самойленко и Виктор Голубев были награждены: Юрий Самойленко — Золотой звездой Героя Социалистического Труда, Виктор Голубев — Орденом Ленина. – А где вы проводили всю подготовку техники для работы в зоне с повышенной радиоактивностью и изготовление всевозможных приспособлений, которыми пользовались при очистке кровли и территории? – На ЧАЭС работал сотрудник со Смоленской АЭС Виктор Голубев — большой любитель и знаток техники. Но он, когда работал на ЧАЭС, ходил без лепестка, без дозиметра. Такой был чрез меру отважный и через три года после этого скончался. Хороший парень был. Мы с ним еще на Белоярской АЭС работали, «козлы» высверливали, всякие приспособления придумывали. И какой он умелец был! А как он оказался в Чернобыле? Его со Смоленской АЭС отправили работать на Кубу. Оттуда звонит Веретенникову, что готов вылететь. Веретенников мне сообщает, что он просится ко мне в Чернобыль. Думаю, ну в чем дело, пусть приезжает, а сам думаю: «Ну, когда он с Кубы прилетит?». Смотрю, а он к концу недели уже прилетел и сразу: «Что делать?» А мы получили задание обеспечить шанцевыми инструментами всех дезактиваторщиков, чтобы можно было дистанционно убирать территорию и дезактивировать. Мы поехали с ним выбирать завод. Я еще до него присмотрел Судоремонтный завод на реке Припять, где Артур Яковлевич Швец сидел. Приехал на этот завод, представился охраннику и спрашиваю: «На заводе кто- нибудь есть?» — «Никого нет». Я на завод прошел, а он целехонький стоит, как люди ушли, так все и осталось на местах. В конструкторское бюро захожу, а там кульманы стоят, справочники все на месте, электроэнергия подключена — все есть. И нашел, где А.Я. Швец сидит: «Что ты делаешь?» — «Да вот работаю здесь». Территорию захватил и сидит один. Мы с ним прошлись. «Ну вот, здесь и будем организовывать производство. Это то, что нам надо». В это время и Виктор Голубев приехал, и я ему поставил задачу: «Все оборудование, которое требуется для проведения работ по дезактивации, все делать надо здесь». — «Ну что ж, понятно». А завод для этого надо было забрать в свое распоряжение и назначить директора. Я опять к Председателю ПК захожу и подаю ему заготовленное распоряжение, написанное от руки, о передаче завода в наше ведение для изготовления инструментов и приспособлений для дезактивации. Он тут же написал, что надо передать с баланса на баланс этот завод в наше временное пользование. Тут же подписывает. А я тут же назначаю своим приказом директором этого завода Виктора Голубева. Председатель ПК подписывает. «Вот тебе документ, — говорю Виктору, — организовывай». И уехал делами заниматься. А потом через три дня приезжаю посмотреть, а они там уже развили бурную деятельность, всякие скребки делают, щипцы, захваты, «промокашки». Виктор все показал мне, а потом говорит: «Самое лучшее приспособление сделали для сбора всех осколков. Пойдемте, покажу». Я думаю: «Что они там сделали?» Прихожу, а они мне показывают устройство, напоминающее ручной асфальтовый каток. Труба триста миллиметров протяженностью метра два, метра три поручни. «Вы что, асфальт закатывать хотите?» Они показывают дальше. И вот что придумали. На трубу наматывают крупную панцирную сетку, и забивают ее пластилином. Когда каток катишь, то все кусочки туда прилипают и потом вместе с катком все выбрасывают в могильник. Очень эффективно, графитовые куски, твэлы, все налипает. Прокатывали, потом ИМРами захватывали и отвозили в могильник. Вот такие интересные и простые были выдумки. Когда на крышу стали поднимать бульдозериста, то дело пошло лучше – А робототехнику вам предлагали? – Мы все время говорили, что надо робототехнику, робототехнику, и нам привезли радиоуправляемый трактор с Челябинского завода. Тогда мы решили этот трактор испытать перед машинным залом, потому что не могли подойти к ОРУ, чтобы там снять слой почвы. Я беру пульт и начинаю им управлять. Бульдозер идет, слушается. Идет вперед, вперед, опускает нож и гребет, а потом вдруг в месте, где под 400 рентген останавливается и отказывается слушаться. Кнопки нажимаю, а он ни туда, ни сюда. Трактор заведен, работает, но не выполняет задания. Тут уж не до испытаний, хотя бы его вытащить. Видимо расстояние большое стало, не берет, и плюс наведенная активность. Я стал к нему подходить ближе, ближе, шаг, два, три шага и, когда метров десять не дошел до него, он начал шевелиться. Тогда я потихоньку отхожу и за собой его веду, как теленка. Вывели бульдозер из этого поля, и он стал работать. Ну, больше рисковать не стали, раз он не слушается. В это же время нам начали предлагать роботов из разных стран. Для работы на крыше нам привезли немецкого радиоуправляемого робота из ФРГ. Бешеные деньги за него заплатили в валюте. Подняли этот робот на крышу «Демагом» и начали его испытывать. И что получилось. Он сначала бегал, а потом не просто отказался, а не стал слушаться и стал самостоятельно, как будто с ума сошел, бегать по крыше. Кнопки жмем, ничего не слушается. Он бегал, бегал, потом в парапет уперся и заглох. И мы только в декабре 1986 года добрались до него и сняли. Тут вдруг меня Председатель ПК Г.Г. Ведерников приглашает: «Познакомьтесь, главный конструктор лунохода из Ленинградского института транспорта со своим заместителем, Кеморджунян. За луноход получил Ленинскую премию и Звезду Героя. Познакомьтесь и обсудите, чем они могут быть вам полезны». Поехали. «Ну чем вам помочь?» А мы начали говорить, что нужен робот для работ на крыше, чтобы он умел делать то-то и то-то. «Ничего такого готового у нас нет, кроме лунохода. Он, может быть, вам пригодится, как тележка будет ходить, возьмите». Ну ладно, луноход, так луноход. Мы дня три вместе жили. Съездили в Академию наук, там проконсультировались и решили, что и луноход нам тоже может пригодиться, но его надо приспособить для наших условий: «Ладно, давайте напишем техническое задание на его усовершенствование. Первое, чтобы он управлялся не по радио, а обязательно дистанционно по кабелю. Второе — убрать все лишнее, навесить на него бульдозерный нож, и третье — самое сложное, колеса его, которые по луне ходили, могут наматывать битум на себя, и он будет буксовать. Сделайте так, чтобы его колеса самоочищались». Подписали ТЗ и они улетели. Через некоторое время ленинградцы сделали робот на базе лунохода в соответствии с нашими требованиями. И это был единственный робот, который безотказно работал на крыше. Мы пользовались им очень удачно там, где был высокий радиационный фон до тех пор, пока не появилась возможность поднимать на эти крыши бульдозериста с трактором. Этот робот очень хорошо работал и самоочищался. Потом они через месяц приезжают, а мы уже стали бульдозеры и людей на крыши посылать. Ленинградцы спрашивают: «Ну как?» — «Хорошо». — «Давайте подпишем Акт». Написали хороший Акт. Поехали к Президенту Украинской Академии наук. Доложили ему. Один из конструкторов говорит: «Я считаю, что мы задачу выполнили, можно представить всех к получению Ленинской премии». Я удивился: «За что такую высокую оценку?» — «А что, — возразили ленинградцы, — за наш луноход дали же две Ленинских премий». — «Так это же он работал в космосе, на Луне, а здесь-то что?» — «А здесь… в преисподней». Президент Академии Наук Украины их поддержал и предложил нам написать представление на присуждение Ленинской премии. Написали и подали, но потом все это отменили и не стали рассматривать. Кровлю закончили. Где-то более пяти тысяч солдат пропустили через очистку кровли, но никому не дали переоблучиться выше нормы, все нормально было. Я уехал, но Юрий Самойленко и Виктор Голубев мне постоянно звонили. Через некоторое время, когда Самойленко и Голубев уже уехали с ЧАЭС, нам предложили написать отчет об уборке высокорадиоактивных фрагментов с крыши. Подписали решение у Председателя ПК и всех участников поселили в пригороде Киева в профилактории Академии наук. Меня Председатель ПК вместе с Поздышевым назначил руководителями этой работы и я, работая на Смоленской станции, периодически к ним ездил, помогая формировать этот отчет. Было распоряжение Председателя ПК всем работающим организациям на ЧАЭС представлять нам любые документы и материалы. Мы обращались к этим организациям, и они привозили к нам в Киев все нужные нам документы, которые мы обрабатывали. В результате в декабре 1986 года мы написали 11 томов отчета по технологии уборки высокоактивных осколков и топливных кассет с крыши. Каждый том почти по 600 страниц. Все там описали очень хорошо. Фотоматериал предоставили. Выпустили этот отчет в десяти экземплярах, все это передали в Академию наук Украины, и потом по спецпочте переслали в Москву в Кабинет министров в Топливно-энергетический комплекс (ТЭК). Мы составили перечень организаций, кому по нашему мнению необходимо отправить этот отчет, но нам ответили, что с этим вопросом разберутся сами. Больше мы этот отчет и не видели. Где-то один экземпляр отчета у нас остался. Отчетом занимались Виктор Голубев и Юрий Самойленко, которые в основном этим и руководили в Чернобыле. Оба со Смоленской АЭС, работали там до аварии, один начальником цеха централизованного ремонта, другой его заместителем. Потом, когда все убрали с крыши, Г.Г. Ведерников спрашивает: «Это твои парни — Самойленко, Акимов, Голубев?» — Они уже хорошо познакомились. — «Да мои». — «Как ты считаешь, если всех и всю их команду представить к высшим наградам Родины?» — «Согласен». — «Тогда пиши представление». Я написал представление, мы с Поздышевым его подписали в произвольной форме, включив и представителей Украинской АН, которые вели научное сопровождение, и всех, кто внес основную лепту в очистку крыши, в том числе и генерала Н.Д. Тараканова, и отдали Г.Г. Ведерникову. Он отдал своим помощникам, чтобы все правильно оформили, и дал указание всех представить к высоким наградам. Как потом оказалось, все эти списки разослали по различным ведомствам: военных к военным, ученых к ученым и так далее. К нам на Смоленскую АЭС тоже пришла эта бумага, в которой было написано, что к высоким наградам представлено 35 специалистов Смоленской АЭС. Приносят этот документ ко мне на подпись и я там в этом списке тоже есть. Я начальнику отдела кадров говорю: «А как я сам на себя подписывать буду? Это как-то не этично». И вычеркнул свою фамилию, рассчитывая, что, если сочтут нужным, то должно министерство меня представить. Потом Александр Мохнаткин из Совета Министров звонит: «Слушай, мы тут завершаем оформлять представления на награждения, а тебя почему-то в списках нет. «А я себя вычеркнул, посчитал, что это сделают в Министерстве». — «Так зачем ты это сделал? Теперь уже поздно что-то изменить. Давай я тебя впишу, но все уже распределено, есть одна Грамота Верховной Рады Украины. Она лучше, чем любая медаль». — «Интересно, чем же?» — Он смеется. — «Бесплатный проезд на трамвае по Киеву». Грамота эта у меня и сейчас есть. Потом, уже несколько позже, через 20 лет меня наградили Орденом Мужества, и вручал этот орден генерал Громов на Старой площади по поручению нашего Президента В.В. Путина. – Какие еще вам приходилось проблемы решать во время командировок на ЧАЭС? – Проблем там всегда было много, но вот одна из них, которая касалась моих сотрудников. Я приехал в очередной раз на смену Э.Н. Поздышева в ноябре месяце 1986 года, когда уже «Укрытие» сделали. Мне пришлось присутствовать на комиссии, которая принимала «Укрытие», в которую входили В.М. Малышев, Б.Е. Щербина, Н.Ф. Луконин и другие. Сидим у Б.Е. Щербины в Чернобыле в его кабинете, обсуждаем, что же мы соорудили? А перед этим мне позвонил Юра Самойленко и сказал, что их группу обвиняют в том, что они не все убрали с крыши и ушли. Я говорю: «Ладно, я сейчас приеду, ты мне все расскажешь». Приезжаю в профилакторий АН в Киев, где они составляли отчет. Забрал его и мы поехали в Чернобыль. А по дороге он мне рассказал, что после их ухода никто ничего на крыше не делал, не убирал. Ни остатки, которые они оставили, ничего. Не все же убрали. А когда «Укрытие» построили, то на крыше еще лежали отдельные остатки и какие-то фрагменты. Туда зашли военные и дозиметристы, все это кинокамерой сняли, где какой кусок графита еще лежит, и всем показывают. Я спрашиваю Юрия Самойленко: «А как вы ушли с крыши? Вы хотя бы Акт составили, что вы сделали и что оставили после себя?» — «За кого вы меня принимаете? Конечно, есть такой Акт». И показывает мне Акт, где подробно отражено, что они сделали, и что осталось, с приложением картограммы остатков и с рекомендациями как продолжить работы. Этот Акт утвержден руководителями химзащитных работ вооруженных сил. Все записано. А они вынуждены были уйти до завершения работ по настоянию врачей. Приехали мы с ним в Чернобыль на совещание Б.Е. Щербины. Его я оставил на первом этаже, сам пошел на это совещание, а там показывают этот фильм про крышу. И у всех складывается такое впечатление, что на крыше вообще никто ничего не убирал. А их уже к наградам представили, в том числе Ю.Н. Самойленко к званию Героя, на всех отправили наградные листы по инстанциям. Б.Е. Щербина сидит, молча так смотрит фильм и бросает фразу: «А зачем нам это показывают? Это материал для прокуратуры». Пауза, потом оборачивается к присутствующим и спрашивает: «А кто там убирал и доложил, что все убрано? Хотя бы Акт есть о том, что там осталось?» Один из присутствовавших бросает фразу, что Акта такого нет. После совещания захожу к Щербине и говорю: «Борис Евдокимович, есть Акт и картограмма оставшихся фрагментов есть, и какие там поля радиоактивные. Видимо упустили и не продолжили эту работу». Н.Ф. Луконин, который тоже был в кабинете, подтвердил: «Да, да мы виноваты, не проконтролировали. Нам и устранять». Б.Е. Щербина немного подумал и сказал: «Кто там был руководителем работ, Самойленко? Вот завтра он должен быть у меня в 15.00 и все доложить». Я вышел, забрал Самойленко и велел ему приехать к Щербине завтра и привези все документы. Хорошо, что он все грамотно оформил. Потом Юра мне рассказал, что проговорил с Щербиной три часа. Борис Евдокимович досконально все расспросил о людях, которые участвовали в этих работах, о методах, которые использовали, а потом спросил: «Ты можешь сейчас снова взяться за это дело и завершить?» — «Могу. Но я взял и рубаху расстегнул, а у меня вся грудь красная, врачи не допустят». — «Тогда, кого рекомендуешь?» И Юрий Николаевич назвал несколько фамилий, в том числе начальника смены Смоленской станции Кулекина, Галущака, который потом на Солнечной станции в Крыму работал, и еще ряд специалистов. «Твое дело собрать, организовать и пусть они продолжат эту работу». –Подвел итог их разговора Б.Е. Щербина. На том и закончилась эта их встреча. И уже новая команда собралась и убирала до самого Нового года, хотя Акт на «Укрытие» был подписан, а 1-й и 2-й энергоблоки уже пустили. Вот в эти дни в декабре и добрались до того немецкого робота, который застрял на крыше, сняли его и все остальное убрали, так как технология очистки кровли уже была хорошо отработана. Конечно, я сказал Штейнбергу, что это была его обязанность, как главного инженера станции, довести эти работы до конца, а не бросать, тем более, что такой Акт у него был, и он должен был закончить это дело. Так что эта была недоработка станции. Про Чернобыль меня часто спрашивают: «Кто виноват, какие причины этой тяжелейшей аварии?» Мы с Н.Ф. Лукониным даже как-то схватились по этому поводу. Он утверждает, что только персонал. «Не нарушай регламент и всё». Я говорю: «Вот вы были руководителем, вы Звезду Героя получили, а вам никогда рисковать в жизни не приходилось? Вы на риск шли?» — «Ну как же не приходилось, рисковали, конечно». А любой риск связан с отклонением от каких-то регламентов, нормативов, каких-то решений. Но на риск, если идти, то надо осознанно идти. Если неосознанно, и не представляешь, какие могут быть последствия, степень ответственности увеличивается и может случиться что угодно. А когда осознанно идешь, то риск может быть сведен к нулю, чтобы последствий больших не было. А в Чернобыле пошли на неоправданный риск и натворили дел. Помимо огромного материального ущерба и серьезных экологических последствий для пострадавших регионов Украины, Белоруссии, РФ, авария на 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС внесла свои коррективы в перспективы дальнейшего развития атомной энергетики в стране. Строительство многих новых АЭС, таких как Татарская, Башкирская, Костромская и др., было прекращено, а сооружение целого ряда энергоблоков с высокой степенью строительной готовности, в том числе на Ростовской, Смоленской, Калининской, Курской и других АЭС, было законсервировано на многие годы. Авария на Чернобыльской атомной станции повлияла на темпы развития атомной энергетики во всем мире, кроме того она поставила перед человечеством вопрос, нужна ли вообще атомная энергетика, имеет ли она право на существование. В ходе поиска ответа произошла переоценка степени риска высоких технологий, переоценка подходов к проблеме безопасности эксплуатации ядерных реакторов. В итоге, проанализировав все возможные последствия, специалисты пришли к однозначному выводу: атомная энергетика имеет право на существование, более того, на ближайшие полвека альтернативы ей нет. В результате проведенных работ по модернизации и реконструкции действующих АЭС степень их безопасности стала намного выше, чем в 80-х годах. А ядерные установки нового поколения, находящиеся в стадии разработки, создаются на основе принципа естественной безопасности, максимально исключающего влияние на их безопасность человеческого фактора. На специалистов, работающих в атомной энергетике, а я знаю, поскольку сам проработал на АЭС всю жизнь, и сын Олег у меня работал долгое время на Смоленской станции, сейчас работает в концерне «Росэнергоатом» — с точки зрения отрицания атомной энергетики эта катастрофа никакого влияния не оказала. На станциях работают профессионалы, знающие физические процессы, протекающие в ядерных установках, принципы технологии управления ими. А когда человек понимает происходящие процессы, то это не затрагивает его психику. И профессионалов, которых бы это происшествие оттолкнуло от атомной энергетики, я не встречал. Источник: Елена Козлова — Юрий Парфеньевич Сараев — Атомная энергетика — моя судьба / ТВОРЦЫ ЯДЕРНОГО ВЕКА Москва ИздАТ 2016 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
