08:35 А.Ю. Эсаулов. КОЛОННА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ |
 Александр Юрьевич Эсаулов, 34 года, заместитель председателя горисполкома г. Припяти: «Ночью меня подняли, двадцать шестого, где-то в четвертом часу. Звонила Мария Григорьевна, наш секретарь, сказала: «Авария на атомной станции». Какой-то ее знакомый работал на станции, он пришел ночью, разбудил ее и рассказал. Без десяти четыре я был в исполкоме. Председателя уже поставили в известность, и он поехал на атомную станцию. Я сейчас же позвонил нашему начальнику штаба гражданской обороны, поднял его в ружье. Он жил в общежитии. Прилетел сразу. Потом председатель горисполкома приехал, Волошко Владимир Павлович. Мы собрались все вместе и стали соображать, что делать. Мы, конечно, не совсем знали, что делать. Это, как говорится, пока жареный петух не клюнет. Я вообще считаю, что у нас гражданская оборона оказалась не на уровне. Но тут просчет не только наш. Назови мне город, где ГО поставлена на должную высоту. У нас проводились до этого обычные учения, да и то все игралось в кабинете. Тут еще и такой момент надо учесть: даже теоретически подобная авария исключалась. И это внушалось постоянно и регулярно… Я в исполкоме являюсь председателем плановой комиссии, ведаю транспортом, медициной, связью, дорогами, бюро трудоустройства, распределением стройматериалов, пенсионерами. Вообще-то зампредгорисполкома я молодой, только 18 ноября 1985 года меня избрали. В день моего рождения. Жил в двухкомнатной квартире. Жены с детьми в момент аварии не было в Припяти — она уехала к своим родителям, потому как была в послеродовом отпуске. Сын у меня родился в ноябре 85-го. Дочери шесть лет. Ну вот. Поехал я в наше АТП, решил организовать мойку города. Позвонил в исполком Кононыхину, попросил прислать моечную машину. Пришла. Это же песня! На весь город у нас было — не поверишь — четыре поливо-моечных машины! На пятьдесят тысяч жителей! Это несмотря на то, что исполком и горком — у нас были очень задиристые и тот и другой — выходили на министерство, просили машины. Не предвидя аварии, а просто для того, чтобы в городе поддерживать чистоту. Приехала машина с баком, где они ее откопали не знаю. Шофер был не ее родной и не знал, как насос включить. Вода из шланга лилась только самотеком. Я его погнал обратно, он приехал минут через двадцать, уже научился включать этот насос. Мы стали мыть дорогу возле заправки. Сейчас я уже понимаю задним числом, что это была одна из первых процедур пылеподавления. Вода шла с мыльным раствором. Потом оказалось, что это как раз было очень загрязненное место. В десять утра было совещание в горкоме, очень короткое, минут на пятнадцать — двадцать. Было не до говорильни. После совещания я сразу пошел в медсанчасть. Сижу я в медсанчасти. Как сейчас помню: блок как на ладошке. Рядом, прямо перед нами. Три километра от нас Из блока шел дым. Не то чтобы черный… такая струйка дыма. Как из погасшего костра, только из погасшего костра сизая, а эта такая темная. Ну а потом загорелся графит. Это уже ближе к вечеру, зарево, конечно, было что надо. Там графита столько… Не шуточка. А мы — представляешь? — целый день просидели с открытыми окнами. После обеда меня пригласил второй секретарь Киевского обкома В. Маломуж и поручил мне организовать эвакуацию самых тяжелых больных в Киев, в аэропорт, для отправки в Москву От штаба гражданской обороны страны был Герой Советского Союза генерал-полковник Иванов. Он прилетел на самолете. Отдал этот самолет на перевозку. Все это происходило где-то после 17.00 в субботу, 26 апреля. Сформировать колонну оказалось не просто. Это же не просто: погрузить людей. Надо было на каждого подготовить документы, истории болезней, результаты анализов. Основная задержка была именно в оформлении личных дел. Даже такие моменты возникли — печать нужна, а печать — на атомной станции. Замяли это дело, отправили без печати Мы везли двадцать шесть человек это один автобус, красный междугородный «Икарус». Но я сказал, чтобы дали два автобуса. Мало ли что может быть. Не дай бог задержка какая… И две «скорых», потому что было двое больных тяжелых, носилочных, с ожогами тридцатипроцентными. Я просил через Киев не ехать. Потому что эти парни в автобусах, они все были в пижамах. Зрелище, конечно, дикое. Но поехали почему-то через Крещатик, потом налево по Петровской аллее и погнали на Борисполь. Приехали. Ворота закрыты. Это было ночью, часа в три, начале четвертого. Гудим. Наконец — зрелище, достойное богов. Выходит некто в тапочках, галифе, без ремня и открывает ворота. Мы проехали прямо на поле, к самолету. Там уже экипаж прогревал мотор. И еще один эпизод ударил мне прямо в сердце. Подошел ко мне пилот. И говорит: «Сколько эти ребята получили?» Спрашиваю: «Чего?» — «Рентген». Я говорю: «Достаточно. А в принципе — в чем дело?» А он мне: «Вот я тоже хочу жить, я не хочу получать лишние рентгены, у меня жена, у меня дети». Представляешь? Улетели они. Попрощался, пожелал скорейшего выздоровления… Погнали мы на Припять. Пошли уже вторые сутки, как я не спал, — и сон меня не брал. Ночью, когда еще ехали в Борисполь, я видел колонны автобусов, которые шли на Припять. Нам навстречу. Это уже готовилась эвакуация города. Было утро двадцать седьмого апреля, воскресенье. Приехали, я позавтракал и зашел к Маломужу. Доложился. Он говорит: «Надо эвакуировать всех, кто госпитализирован». В первый раз я вывозил самых тяжелых, а сейчас надо было всех. За это время, что я отсутствовал, еще поступили люди. Маломуж сказал, чтобы в двенадцать часов я был в Борисполе. А разговор шел около десяти утра. Это было явно нереально. Надо подготовить всех людей, оформить все документы. Притом в первый раз я вез двадцать шесть человек, а сейчас надо вывезти сто шесть. Собрали мы эту всю «делегацию», все оформили и выехали аж в двенадцать часов дня. Было три автобуса, четвертый резервный. «Икарусы». Тут жены стоят, прощаются, плачут, хлопцы все ходячие, в пижамах, я умоляю: «Хлопцы, не расходитесь, чтобы я вас не искал». Один автобус укомплектовал, второй, третий, вот уже все садятся, я бегу в машину сопровождения, теперь ГАИ сработало четко, сажусь, жду пять минут, десять, пятнадцать — нет третьего автобуса! Оказывается, еще трое пораженных поступили, потом еще… Наконец поехали. Была остановка в Залесье. Договорились, если что — фарами мигать. Едем по Залесью — раз! Водитель резко тормозит. Автобусы стали. Последний автобус от первых — метрах в восьмидесяти или девяноста. Остановился последний автобус. Вылетает оттуда медсестра — и к первому автобусу. Получилось так, что во всех автобусах медработники были, но медикаменты везли только в первом. Подбегает: «Больному плохо!» И вот единственный раз я тогда видел Белоконя. Правда, тогда еще не знал его фамилии. Мне потом сказали, что это Белоконь. Сам в пижаме, он побежал с сумкой оказывать помощь. В. Белоконь: «Первая партия пораженных уехала двадцать шестого вечером, часов в одиннадцать вечера, прямиком на Киев. Операторов вывезли, Правика, Кибенка, Телятникова. А мы остались на ночь. Двадцать седьмого утром мой врач говорит: «Ты не волнуйся, полетишь в Москву. Получили указание к обеду вывезти». Нас когда на автобусах везли, я чувствовал себя ничего. Даже останавливались где-то за Чернобылем, поплохело кому- то, я выбегал еще и пытался помочь медсестре» А. Эсаулов: «Белоконь побежал, его там за руки хватали. «Куда ж ты, ты больной» Он же пораженный был.. Помчался с сумкой Причем самое интересное, что, когда начали копаться в этом мешке, никак не найдут нашатырного спирта. Я тут у этих гаишников из сопровождения спрашиваю: «У вас в аптечке есть нашатырный спирт?» «Есть» Мы разворачиваемся, к автобусу подскакиваем, Белоконь тому парню раз ампулу — под нос. Легче стало. И еще один момент в Залесье запомнился. Больные вышли из автобусов кто перекурить, размяться, тыры-пыры, и вдруг бежит женщина с диким криком и гамом. В этом автобусе едет ее сын. Это же надо? Такая вот стыковка… Ты понимаешь?.. Откуда она появилась? — я так и не понял. Он ей «мамо», «мамо», успокаивает ее. В Бориспольском аэропорту нас уже ждал самолет. Был начальник аэропорта Поливанов. Мы выехали на поле, чтоб подъехать к самолету прямо ведь ребята все в пижамах, а это апрель, не жарко. Проехали через ворота, на поле, а за нами «рафик» желтый дует, ругается, что без разрешения выехали. Мы сначала не к тому самолету вообще подъехали. «Рафик» нас провел. И еще такой эпизод. Сидим мы с Поливановым уютно, куча телефонов ВЧ, оформляем документы на перевозку больных. Я дал им расписку от имени Чернобыльской атомной станции, гарантийное письмо, что станция заплатит за полет, — это был ТУ-154. Входит миловидная женщина, кофе предлагает. А глаза у нее как у Иисуса Христа, она, видать, уже знает, в чем дело. Смотрит на меня как на выходца из Дантова ада. Шли уже вторые сутки, я не спавши, устал зверски… Приносит кофе. Такая маленькая чашечка. Я эту пиндюрочку выпил одним залпом. Приносит вторую. Кофе чудный. Мы все дела порешали, я встаю, а она говорит: «С вас пятьдесят шесть копеек». Я смотрю на нее — ничего не понимаю. Она говорит: «Извините, у нас за деньги эти вещи делаются». Я был настолько отрешен от денег, от всего этого… Словно из другого мира приехал. Снова помыли мы автобусы, приняли душ — и на Припять. Выехали из Борисполя где-то в шестнадцать ноль-ноль. По дороге уже встретили автобусы… Припятчан вывозили. Приехали в Припять — уже пустой город». Было это 27 апреля 1986 года, в воскресенье. ПЕРЕД ЭВАКУАЦИЕЙ Л. Ковалевская: «Я жила в третьем микрорайоне. У меня часто бессонница, я пила снотворное. Двадцать пятого апреля, в пятницу, я как раз закончила поэму «Паганини». Три месяца я сидела над ней каждую ночь. И в эту ночь решила отдохнуть. Выпила снотворное. Ну, и уснула мертвым сном. Взрывов не слышала. А у нас когда выхлопы, то слышно. Даже окна дребезжат. Мама утром говорит: «То ли на станции что-то грохотало, то ли реактивные самолеты летали всю ночь». Не придала я этому значения. Суббота как раз. Собираюсь идти на заседание литобъединения. Я раньше им руководила, «Прометей» оно называется. Туда ходили и энергетики с атомной, и строители… Выхожу на улицу, смотрю — все дороги залиты водой и таким белым раствором, все белое, в пене, все обочины. А я знаю, что когда аварийный выхлоп, обычно моют город. Так у нас уже было… Сердце как-то нехорошо екнуло. Иду дальше. Смотрю — там милиционер, там милиционер — никогда столько милиции в городе я не видела. Они ничего не делают, но сидят у объектов — почта, Дворец культуры, ГПТУ. Как военное положение. Это сразу резануло. А люди гуляют, везде детки, такая жара стояла. Люди на пляж едут, на дачи, на рыбалку, многие уже на дачах были, сидели на речке, возле пруда-охладителя — это такое искусственное водохранилище возле АЭС… Я не дошла до литобъединения. Яна, дочь моя, в школу ушла. Я вернулась домой и говорю: «Мама, не знаю, что случилось, но ты не выпускай Наташу — племянницу, а Яна придет со школы — посади сразу дома». А форточки не сказала закрыть. Не «дотямила» («дотямити» по-украински — понять, уразуметь. — Ю. Щ.) Жара такая. Говорю: «И сама не выходи, и девочек не выпускай сегодня». — «Да что случилось?» — говорит. «Ничего не знаю, я так чувствую». Пошла снова туда, на площадь центральную. И с площади хорошо был виден реактор, видно, что горит и что разворочена стена. Пламя было над дыркой. Труба вот эта, что между третьим и четвертым блоками, была раскалена, такое впечатление огненного столба. Пламя так не может стоять — не колыхаясь, а тут огненный столб стоит. Или это пламя из отверстия — не знаю. Весь день мы ничего не знали, нигде никто ничего не говорил. Ну, пожар. Но про радиацию — что идет излучение радиоактивное не было сказано. И Яна пришла из школы и говорит: «Мама, была физзарядка почти целый час на улице». Безумие…» Анелия Романовна Перковская, секретарь Припятского горкома комсомола: «Уже с утра в горком приходили ребята и предлагали помощь. Но мы сами не знали, что делать. Информации не было никакой. Поползли слухи… Потушили пожар. Но что с реактором? Даже велись споры по поводу того — вскрыт реактор или пет Никто не верил, что реактор вскрыт. Мы разговаривали с ребятами, которые изучали эти реакторы. Ведь реактор сам по себе задуман так хорошо, что даже если бы вы хотели его взорвать, то не смогли бы этого сделать. Поэтому трудно было поверить, что он вскрыт». Юрий Витальевич Добренко, инструктор Припятского горкома комсомола: «Рядом со мной, в общежитии завода «Юпитер», жил врач, Валентин Белоконь. Работал на «Скорой помощи», Я с ним ходил на рыбалку, он хороший парень. Когда случилась эта авария, он дежурил, а потом приехал в общежитие, раздетый, в одном белом халате, — приехал часов в шесть утра, перебудил в блоке соседей, раздал йод, таблетки. Говорит: «Примите на всякий случай». И тут приехала за ним «скорая помощь» и его забрали. Меня разбудить не успел. Все это мне утром рассказали. Весь день у нас в горкоме была какая-то неопределенность. Но после шести вечера мы все снова собрались — появилась конкретная задача…» А. Перковская: «Часам к четырем дня в субботу, двадцать шестого апреля, начали съезжаться члены Правительственной комиссии. Возникла идея — грузить песок на вертолеты и засыпать реактор песком. Чья это идея была не могу сказать. Там шли дебаты очень долго. Нужен свинец не нужен? Борная кислота нужна не нужна? Песок нужен не нужен? Команды очень быстро поступали, отменялись. Понятно, ведь подобной ситуации прежде не было. Надо было искать что-то принципиально новое. Наконец решили грузить песок. У нас есть кафе «Припять», возле речного вокзала. Там намывали песок для шестого и седьмого микрорайонов. Песок отборный, чистый, без примесей. Грузили песок в мешки. У нас много командированных в городе было. Прибежали ребята из Ивано-Франковска. И говорят: «Нужен агитатор!» Это прямо по-военному прозвучало. «Нужен агитатор, там уже ребята выдыхаются». Ребята там уже долго работали… Нужны были веревки, чтобы завязывать эти мешки. Они закончились. Я помню — мы взяли красный материал, кумач, который у нас лежал к праздникам, и начали полосовать его…» Ю. Добренко: «Так вот, вечером мы все собрались в горкоме, и мне было дано первое задание: в район кафе «Припять» привозили лопаты, надо пойти и получить эти лопаты, порядка ста пятидесяти штук, а другие наши ребята пошли по общежитиям собирать молодежь. Молодежь пришла. Часов в одиннадцать вечера приехала грузовая машина с пустыми мешками, и мы пошли насыпать в мешки песок. Одним из первых пришел Сережа Уманский, секретарь комсомольской организации Припятского монтажного управления. Он работал без дозиметра, без ничего, ему дали, как сейчас помню, белый костюм, и он ночью работал, потом отпустили его поспать, а утром я его опять увидел в горкоме комсомола: «Что, Сережа?» — «Да, — говорит, — работаю, мешки насыпаем». Ю. Бадаев: «Всю смену в ночь на двадцать шестое мы пробыли на станции. Ближе к восьми часам была команда: всем покинуть рабочие места. Мы ушли в помещение гражданской обороны. Затем нас увезли домой. Я сказал жене, что произошло нечто из рук вон — из нашего окна был виден разрушенный блок. Я говорю: «Детей желательно никуда не пускать. И закрыть окна». Жена, к сожалению, не выполнила моей просьбы — ей стало жалко, что я так натерпелся. Я лег, а она выпустила детей, чтобы не кричали. Дала мне возможность отдохнуть… Лучше бы я не спал… Команды, чтобы детей не выпускать, в субботу не было. В воскресенье поступила. Часов в десять бегала женщина и говорила, что детей не выпускать, не выходить из дома и слушать радио. В два часа началась эвакуация» А спустя несколько месяцев ранним утром, еще в темноте, когда над миром стоял адский туман, выехали мы с Сашей Эсауловым в Зону. Ехали на «Жигулях»-восьмерке, в просторечии именуемой «зубилом» Эсаулов отличный водитель, и наш рейд был похож на авторалли. Дальний свет фар упирался в непроницаемые клубы тумана и ослеплял нас самих, на ближнем свете почти ничего не было видно, особенно там, где не нарисована разделительная полоса на асфальте, и время от времени дорога ускользала от нас, но как-то обошлось. Машина вела себя превосходно. («Вот что значит передние ведущие колеса!» — восторженно говорил Саша — темноглазый румяный крепыш.) На коленях у меня лежал кассетный магнитофон, и всю эту напряженную и опасную дорогу, поддерживая нас и вселяя уверенность, пели в машине ребята из Ливерпуля, знаменитые «Битлзы». Как-то удивительно сочеталась их музыка со стремительной поездкой по Зоне. На автомобиле нашем не было обычных номеров, только на капоте и на борту виднелись большие цифры: 002 — как на гоночных машинах. Изредка встречались нам по дороге бронетранспортеры с зажженными фарами, да кое-где работали войска противохимической защиты: солдаты в черных комбинезонах и специальных ядовито-зеленых бахилах. Уже близ самого въезда в Припять мы вдруг увидели по обе стороны дороги срезанные бульдозерами пески, выкорчеванные пни, а дальше — рыжий, словно обгоревший сосновый лес. Тот печально знаменитый лес, что уже вошел в легенду Зоны под названием «Рыжий лес». Сюда обрушилась часть выброса из четвертого реактора. За этим лесом начинался город, а рядом с ним шел район так называемой «Нахаловки», самовольно поставленных «дач» — убогих дощатых хибарок, небольших садиков. В то воскресенье здесь отдыхали люди. А. Перковская: «В субботу в третьей школе был назначен сбор дружины, школа большая, две с половиной тысячи учащихся, и дружина там — полторы тысячи ребят. Должны они его были проводить во Дворце культуры. Ну вот, задали на совещании утром двадцать шестого этот вопрос, а В. Маломуж — второй секретарь обкома партии — сказал так: все, что у вас запланировано, — проводите. Директор школы, когда мы вышли после этого совещания, спрашивает: «Ну что мне делать?» Я говорю: «Проводите в школе, и не обязательно, чтоб все дети были». И сбор прошел все-таки, но в школьном спортзале. В субботу прошли все уроки, ничего не отменяли. Но на улице не было никаких соревнований. По первой и второй школам, там, где я была, окна закрыты. Лежали мокрые тряпки, стояли дежурные у двери, никого не впускали, не выпускали. О других школах не знаю. На воскресенье был запланирован пробег «Здоровье». Педагоги не знали — будет он или не будет. Одна из учительниц звонила в горком: «Я утром детей всех собираю в школу» И когда ей сказали, что уже об эвакуации все кричат, она воскликнула: «Какая эвакуация, ребята? Ведь у нас сегодня пробег «Здоровье»!» Представьте: до эвакуации остается полтора часа. В кафе нашем детском, в большом торговом центре, полно родителей с детьми, едят мороженое. Выходной день, все хорошо, все спокойно. С собачками люди прогуливались по городу. А когда мы подходили и объясняли народу — реакция была бурной и недоверчивой: это не ваше дело, мол, что я хожу. Хочу — гуляю. И все. Люди так воспринимали. Не знаю, верили нам, не верили. В магазинах много всяких продуктов, праздники на носу, люди закупают продукты, у каждого свои планы — тот на дачу едет, тот туда… Помню, Саша Сергиенко, паш второй секретарь, возмущался: «Видел только что — ребенок сидит на песке, а папа его СИУР — старший инженер управления реактором. Ну как он, зная, что авария на атомной станции, мог позволить ребенку сидеть, ковыряться в песке? А улица граничит с этим леском». Он «Рыжий лес» имел в виду… Из книги Ю.Н. Щербак — Чернобыль 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
