11:23 ЗАРЕВО НАД ПРИПЯТЬЮ часть 2 |
 На виду у Триполья теплоход свернул с фарватера и пошел, огибая зеленые песчаные острова. Из-за одного вдруг выскочил навстречу рыбацкий баркас с надписью на борту «Рыбколхоз «Пролетарская правда». Плечистый рослый рыбак умело пришвартовал лодку к нашему борту. — Лучший бригадир хозяйства Иван Павлович Загородний, — представил нам загорелого незнакомца Юрченко. — Кавалер орденов Трудовой славы II и III степеней. В прошлом году при его самом активном участии хозяйство выловило и сдало государству 7160 центнеров рыбы при плане 6300 центнеров. Мы пересели в небольшую моторку и начали охоту за рыбой, которую уже ждал на теплоходе ихтиолог О. Топоровский. Он разложил на столе приборы, чтобы, как только появится у него щука или сом, сразу определить у рыбы степень радиации. К нашей лодке подъехал механик теплохода Ю. Верещагин. — Вас просили не волноваться, — щурясь на ярком солнце, сказал он, — для подстраховки вон там с разрешения инспекции Загородний сети поставил. Так что материал для исследований обязательно будет… Издали было видно, как Загородний со своим помощником выбирают сети. Как оказалось потом, это сегодняшнее занятие было для него просто забавой. Обычно во время лова он со своей бригадой ставит до шестидесяти сетей, которые надо быстро выбрать в жару или мороз, в шторм или тихую погоду. Мы видели, как в поднимаемых ими сетях прыгают золотистые караси, подскакивают лини, а в баркасе билась под скамейкой большая щука. И вот рыбы уже разложены на столе, стоящем вблизи кормы теплохода. И Топоровский начинает священнодействовать над ними со своими приборами. Дозиметрические исследования показывают, что ни в жабрах, ни во внутренностях щуки, сома, судака, линя, карася, ни в их плавниках, хвосте никаких следов повышенной радиации нет. — Но это только часть операции, — весело уточняет районный рыбинспектор С. Миропольский, принимавший активное участие в дозиметрии рыб. — Теперь их надо сварить, поджарить и скушать. И вот уже из камбуза доносится аппетитный аромат юшки. Едим по две, по три миски, а остановиться не можем. Хороши и жареные судак, караси, лини… Уезжать с острова не хочется, но надо — вечером договорились о встрече в Чернобыле. Возвращаемся в Киев… А через несколько дней разговариваем с Ю. А. Израэлем, председателем Госкомитета СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды. — Нас тоже замучили вопросами: можно ли купаться? Ловить рыбу? Можно и нужно!.. И очень жаль, что вы сообщаете о своей рыбалке уже после нее, а не заранее — обязательно поехал бы с вами! В Чернобыле соловьи будто торопятся проводить оставшиеся весенние дни, столь щедрые на солнце и тепло. Соловьиные концерты над Припятью не прекращаются ни днем, ни ночью. Интересно, а тогда, в начале мая, пели соловьи? — Разве до них было… — заметил дозиметрист, который тщательно «осматривал» наши куртки, брюки и ботинки. — А сейчас? — настаиваем мы. — Теперь другие времена, — лаконично заключил дозиметрист, открывая проход к штабу, где находится правительственная комиссия. Уже месяц прошел после аварии по календарю. Но у тех, кто ведет схватку с вышедшим из повиновения реактором, иные подсчеты времени. Диапазон рабочей смены здесь от 18 часов у тех, кто трудится за пределами промплощадки, и до нескольких минут для тех, кто приближается к реактору, чтобы установить на нем температурные датчики. Время работы каждого диктует уровень радиации, а он колеблется от почти естественного фона до сотни рентген в час. Дозиметристы регулярно — ночью и днем — ведут неослабный контроль за радиационной обстановкой как на территории АЭС, так и внутри помещений каждого блока, в том числе и четвертого, хотя к нему по- прежнему трудно подобраться… Месяц после трагедии в Чернобыле… Сейчас уже можно проанализировать этапы развития событий. Их драматизм и напряжение ясны каждому. Хотя далеко не все выводы можно сделать — это дело будущего. К сожалению, в первые дни невозможно было определить масштабы аварии. — До сих пор не могу поверить, что в реакторе произошел взрыв. Конструкция надежная, с точки зрения безопасности — тройное дублирование. Физики, казалось бы, предусмотрели все, но тем не менее авария… Нет, не укладывается это в голове! А может быть, настолько привыкли к атомной энергетике, что считаем ее обычной! Но мы не должны забывать, насколько сложна атомная техника… Мы разговариваем с одним из наших прославленных атомников у штаба, где находится правительственная комиссия. Он прибыл сюда вчера. Сначала облетел район Чернобыльской АЭС на вертолете, потом отправился на станцию, прошелся по машинному залу… — Будет работать, — коротко заключил он. — Надо готовить к пуску первый и второй блоки, внимательно изучить обстановку в тридцатикилометровой зоне — в некоторых районах радиации нет. Так почему люди должны где-то скитаться? Пусть возвращаются домой и нормально работают. Ну а там, где уровень радиации повыше, необходимо срочно проводить дезактивацию. В общем, пора начать решительное наступление! Столь большой аварии еще не знала атомная энергетика. И потому потребовались невероятные усилия, чтобы локализовать ее в первые же дни. Подвиг совершили десятки вертолетчиков. Они вели свои боевые машины к жерлу атомного вулкана, опускались над ним, зависали в радиоактивном столбе газа и сбрасывали защитные материалы. Они накрыли реактор толстым слоем песка, свинца, бора и глины и тем самым предотвратили распространение радиоактивности в атмосферу. Сейчас над реактором чистое голубое небо. Атака на аварийный реактор недавно началась и «в лоб». Люди не могут подойти к нему сами, и на штурм отправились машины, управляемые по радио. Нет, пока взбунтовавшийся ядерный исполин не сдался, он еще опасен. Но стратегия борьбы определена, необходимые средства есть. А значит, победа обязательно придет. Л. А. Воронин только что вернулся с промплощадки. Как и положено здесь, будь ты рядовым или заместителем Председателя Совета Министров СССР, надо пройти дезактивацию, показаться врачам, и лишь после этого можно появляться в своим кабинете, где рабочий день начинается в 6 утра и заканчивается заполночь. — Великолепные люди шахтеры, — начал разговор с нами Лев Алексеевич. — Работают четко, самоотверженно. Только обратились к ним за помощью — моментально приехали, обустроились и сразу же начали проходку. Нам надо подобраться под реактор, сделать дополнительную бетонную плиту под ним. Шахтеры организовали социалистическое соревнование — каждая бригада перевыполняет задание ежедневно. Настрой у людей один: быстрее ликвидировать аварию. — Сегодня обстановка на промплощадке ясна? — Конечно. Наша задача — беречь людей. Для этого необходимо знать досконально радиационную обстановку на станции. Выставлены посты дозиметристов, ведется тщательный контроль, выдаются необходимые рекомендации. В частности, у тех же шахтеров бригада работает три часа, а так как их восемь, то проходку к реактору ведем круглые сутки. — Какова ситуация на четвертом блоке? — Остаточные термореакции затухают, однако уровень радиации у самого блока высокий, поэтому используем специальную технику. Предстоит сделать фундамент под реактор, а завал, образовавшийся после взрыва, не только «огородить» защитой, но и под него тоже подвести фундамент. В ближайшее время сюда будут доставлены две бетонные стенки. На мощных трейлерах подвезем к завалу и установим. Это сразу позволит расширить фронт работ — появится биологическая защита. — Это начало строительства «могильника»? — По сути дела — конечно. Но имейте в виду, что «могильник» — сооружение ответственное. Это не просто шатер, который должен накрыть поврежденную часть станции, а довольно сложная конструкция. Ведь необходимо вести постоянный контроль внутри «могильника», в первую очередь за температурным режимом. — Как известно, уровень радиации снижается… — Однако до нормы еще далеко,— отмечает Л. А. Воронин. — Мы составили графики мер по дезактивации станции. Не только ликвидируем очаги радиации — убираем осколки, но и ведем работы по всей территории внутри станции. Параллельно начинаем подготовку к нормальной эксплуатации первого и второго блоков. На это потребуется несколько месяцев, но в этом году пустим их обязательно… Большие работы развернулись по дезактивации тридцати километровой зоны. Она разбита на три сектора, из 240 точек по нескольку раз вдень получаем данные с воздуха и на поверхности земли. Обстановка постепенно улучшается: каждые сутки уровень радиации снижается на 5 процентов… — Все делается очень быстро, — продолжает Л. А. Воронин. — Проблемы решаются комплексно. Кстати, у нас в Госснабе СССР действует специальный штаб, и пока к нему нет претензий… Это я не как руководитель говорю, — уточняет Лев Алексеевич. — Но если люди заслужили, как не похвалить?! Если же коротко оценивать сегодняшнюю ситуацию на Чернобыльской АЭС, могу ее определить так: работа переходит в спокойное русло, ликвидация последствий аварии идет уверенно. Труд напряженный, но полностью контролируем происходящее и знаем, что делать в будущем. … В районе Чернобыльской АЭС сосредоточены огромные силы. Необходимая техника идет со всей страны. Множество палаточных городков раскинулись как внутри тридцатикилометровой зоны, так и за ее пределами. А сирень уже отцвела. Приближается лето. И потому в Чернобыле, в селах и деревнях, в лесах и садах заливаются соловьи. «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» Чернобыль. Воспоминания Р. Гейла 29 апреля, три дня спустя после аварии, я брился в ванной у себя в Белл-эр и слушал радио. Речь шла о повышении уровня радиации в Скандинавии. Часам к 10—11 стало ясно: есть жертвы. Внезапно мне пришло в голову, что им может понадобиться наша помощь. Но как мне связаться с русскими? Я позвонил доктору Арманду Хаммеру, председателю президентского совета по раковым заболеваниям. Я знал о его контактах с русскими. «Доктор Хаммер, — спросил я его, — может быть, им понадобятся операции по пересадке костного мозга?» Два дня спустя в 7.30 утра мне позвонил исполняющий обязанности посла Олег Соколов. «Когда вы можете приехать?» — спросил он. «Я буду на рейсе «Люфтганзы» в 3.30, с которого можно пересесть на самолет до Москвы и прибыть в 6.10 в пятницу», — ответил я. Мои привычки не позволяют брать багаж, который нужно было бы регистрировать, поэтому я просто взял сумку, пытаясь взять все, что может понадобиться в Советском Союзе. На следующий день после прибытия в Москву я встретился с Александром Барановым, главным гематологом, и его коллегами. У русских все было хорошо организовано. К тому моменту они уже проверили около двух тысяч человек в Киеве и переправили в Москву 300 человек, пострадавших сильнее других. Они освободили часть московской больницы номер 6 и поместили туда пораженных лучевой болезнью. Перед их осмотром мы переоделись в синие халаты, маски, надели чехлы на обувь. Затем мы попали в одну из прихожих, размешенных при входе в стерильный блок, — это специальные комнаты с пластиковыми стенами, которые называют «островками жизни». Там находились три пациента, которым подавался отфильтрованный воздух. Перед самой встречей с ними мы надели еще один халат, чтобы не причинить им вреда. Меня представили первому пациенту, который, похоже, обрадовался встрече со мной. Этот парень, пожарный, работал с радиоактивной водой, поэтому больше всего обгорели его руки, которые были перевязаны. На груди и ногах у него были участки, на которых кожа просто облезала, как от солнечного ожога. За первые несколько дней я осмотрел 80 таких пациентов: пожарные, фельдшеры, охранники, которые были на станции. Некоторые из них вдохнули или проглотили радиоактивные частицы, газы, выделявшиеся при горении пластика. Один из пострадавших врачей был в составе группы, которая работала на АЭС. С ним дело обстояло очень плохо. Он совершил поступок, который считается героическим, и облучился. Он был слишком болен для пересадки и умер через две недели. Перед моими глазами была самая большая группа людей, когда- либо ставших жертвой аварии на реакторе. Таким образом, это дело было, в общем-то, историческим. Я подумал: «Эти несчастные получили высокую дозу — от 200 до 1200 рад, многие из них умрут в течение следующего месяца». Врачи проводят много времени, как на работе, так и вне ее, обсуждая, что бы произошло, если бы кто-нибудь сбросил бомбу или если бы атомная подводная лодка облучила свой экипаж, и вот, просто пораженный ужасом, я столкнулся лицом к лицу с людьми, которые облучились в результате аварии. Дни шли, и мы осматривали пациентов, страдающих тошнотой — это распространенный симптом облучения, — рвотой, поносом, желтухой, выпадением волос, дезориентацией, высокой температурой. Некоторые впадали в коматозное состояние. Со временем в больнице умерли 22 пациента. Родственники играют там более активную роль, чем в наших больницах, — они приносят еду, обстановка становится более интимной. Жена одного из пациентов была медсестрой, ей пришлось особенно тяжело, когда он умер. Я помню, когда она сидела в коридоре и плакала, а ее утешал доктор Баранов. «Это — мужественные люди», — подумал я. Все это было результатом аварии — не рукой божьей, а рукой человека, — все это, надо думать, можно было предотвратить. Однако нам все-таки удалось спасти своими усилиями пять человек, поэтому все это было не зря. Когда я находился там, я вспомнил о Чехове. Когда-то он сказал, что у него есть жена и любовница — Медицина и Литература, — но он не думает, что кто-то из них страдает от его неверности. Мне пришло в голову, что моя роль выходит за рамки обычной роли врача. Присутствовал и тонкий политический аспект — я представлял Запад. Однако самое трудное настало в палатах. Вместе с советскими врачами нам приходилось решать, кого спасать, а кого спасти нельзя. Обстановка была, как на поле боя. Если кто-то все равно умирал от ожогов, мы не делали ему пересадку. Приходилось делать все, что в наших силах, чтобы спасти оставшихся людей. Мы вели поединок со временем. По ряду сложных причин нам нужно было сделать операции по пересадке в течение первой или в крайнем случае второй недели после моего прибытия. Чем дольше мы тянули с операцией, тем больше повышалась вероятность смерти в результате инфекции или кровоизлияния, поскольку число белых кровяных тел и тромбоцитов падает. При пересадке костного мозга самый лучший донор, как правило, — это брат или сестра. Поэтому еще до нашего прибытия русские обыскали все вокруг в поиске потенциальных доноров. Они уведомили родственников даже в таких далеких местах, как Владивосток и Ташкент, и на самолете привезли их в Москву. Потом членам семей, если их ткань соответствовала ткани пациентов, приходилось говорить об операции. Для реципиента вся эта процедура — от пересадки до начала функционирования костного мозга — может быть довольно опасной и рискованной. Тем не менее жертвы радиации были поражены настолько серьезно, что перспектива операции и ее последствий отходила на второй план. Мы делали операции двумя параллельными группами. У советского врача было две медсестры; у моего партнера Дика Чэмплина и у меня тоже было по две медсестры. Все было крайне эффективно — никаких языковых проблем не возникало. Каждый день перед выходом из больницы я ставил ноги и клал руки на счетчик Гейгера, проверяясь на радиацию, — чтобы я не мог распространять слишком большие дозы за пределами больницы. Аналогичную заботу проявляли и о пациентах. Возникает просто бесконечная цепь: их моча и кровь были радиоактивны. Когда вы берете у них кровь на анализ, лаборатория становится радиоактивной. С этой проблемой приходилось бороться. Были и гигантские проблемы с обеспечением. Как только я прибыл туда, мне пришлось сесть за телефон, чтобы скоординировать переправку новейшей медицинской техники и лекарств на 800 тысяч долларов со всего земного шара. Несмотря на тщательно подготовленные планы, все эти вещи потерялись. Поэтому мы отправились в аэропорт Шереметьево — я и еще один врач — с ломами и открывали ящики до тех пор, пока не нашли то, что нам нужно. После нескольких дней напряженной работы без доступа к спортивным новостям и западному пиву один из моих коллег начал расклеиваться. Мы решили, что если уж нам удалось привезти аппаратуру на 800 тысяч долларов, то уж два ящика эля «Уотниз» мы как-нибудь достанем. Мы попросили, чтобы нам доставили их самолетом. Когда я был в России, у меня появилась навязчивая идея увидеть Чернобыль. Наконец мне разрешили совершить облет этого города вместе с руководителем специальной украинской группы по Чернобылю. Я сидел рядом с летчиком и мог видеть всю панораму сквозь стеклянную кабину вертолета. Мы были в масках, чтобы защититься от радиоактивных частиц. Пролетая над Киевом, я смотрел на прекрасные леса, окружающие город. Было 10 часов утра, небо в легкой дымке. Потом я увидел совершенно огромную электростанцию на берегу реки. Я видел дымовые трубы и пять вертолетов, которые роились над покалеченным реактором, сбрасывая бор и песок, чтобы изолировать его активную зону. Мы начали кружить по сужающей спирали на высоте 100 метров. Зрелище впечатляло. Обвалившаяся крыша, проваленный реактор, пятиэтажное здание, обломки. Однако самым странным было отсутствие какой-либо деятельности. На этом огромном промышленном комплексе не было людей. Потом я увидел близлежащий город Припять. Его 40-тысячное население было эвакуировано на следующий день после аварии, и 20—30 современных многоэтажных зданий города, белых и коричневых, были абсолютно пустыми. Очевидно, люди бросали все в спешке — белье после стирки, открытые окна, футбольный мяч на поле, игровая площадка. Просто никого не было. Ни малейшего признака какой-либо деятельности. Краешком глаза я видел ядерный реактор. Прямо под нами был пустой город. Вот оно, вот как это будет выглядеть. Вот что может делать атом на пользу или во вред. И я подумал: «Это огромный урок». Я ощутил ужас и настоятельную необходимость попытаться это запомнить. Продуктовые магазины, школы, стадион — везде пусто. В этом было что-то ужасное, как в Хиросиме, Нагасаки, Дахау, и я почувствовал, что нужно как-то донести эту мысль. Я вспомнил слова, сказанные мною на встрече с М. С. Горбачевым перед тем, как уехать из Москвы: если взвесить ограниченный характер аварии и огромные медицинские ресурсы, которые потребовались для того, чтобы прореагировать на нее, то нужно избавиться от любых мыслей о том, что мы можем эффективно отреагировать на ядерную катастрофу более широкого масштаба. Вечером перед отлетом я был в номере один, складывал веши. Телевизор был включен, и передача привлекла мое внимание. Они посвятили целый час памяти двадцати из тех, кто умер. На экране показывали Чернобыль и на его фоне — портрет каждого из двадцати. Они называли фамилию и показывали его в школьной одежде, в форме пожарного. Я знал этих людей. Я знал всех их — но в качестве пациентов. Очень легко утратить контекст, помнить о том, что они были обычными людьми, пока это не случилось. Теперь я видел их как людей, которых считают героями. Слезы подступали к глазам, а я смотрел, как на экране одну за другой показывают наши неудачи. Москва. Штаб аварии Впервые об этом штабе, где работают крупнейшие ученые страны — специалисты по атомной науке и технике, я услышал в Чернобыле еще в первых числах мая. Заглянув в одну из комнат райкома парши, где расположилась правительственная комиссия, увидел несколько человек, склонившихся над схемой четвертого блока. На двери на клочке бумага было написано: «Академия наук СССР». Один из ученых был хорошо знаком — академик Валерий Алексеевич Легасов. Но поговорить с ним не удалось: по тем отрывистым фразам, взволнованности, наконец, по усталым, ввалившимся от бессонницы глазам сразу же стало понятно — сейчас ни Легасову, ни его коллегам не до бесед с журналистами. Даже поздороваться, пожать руку было некогда… — Улетаю к реактору,— то ли нам, то ли коллегам сказал тогда Легасов. Он решительно направился к двери, на секунду остановился, обернулся и напомнил оставшимся в комнате: — Передайте в штаб, чтобы результаты моделирования были через три часа… Все! Сколько раз он летал к реактору? Никто не подсчитывал, да и сам Валерий Алексеевич позже припомнить не мог. А когда я начал настаивать, он сказал: — Великолепные ребята — вертолетчики! Прекрасно понимают, сколь опасна их работа, но всегда — подчеркиваю, всегда! — старались так вести машину, чтобы можно было рассмотреть, что творится на четвертом блоке… И в первую очередь не о себе заботились, а о тех, кто на борту. Ну а когда появилась необходимость сбрасывать грузы точно в реактор, бесстрашно шли к нему, зная и о радиации, и о той опасности, что грозит их здоровью. В Чернобыле академик Легасов, заместитель директора Института атомной энергии имени И. В. Курчатова, представлял не себя, а тысячи атомников, что стояли за ним. И распоряжения, приказы, советы и рекомендации, которых так ждала правительственная комиссия от Легасова, были не только его собственными, но и всех ученых и специалистов той области науки, которую мы называем коротко — ядерная физика. Из Чернобыля в Москву шли лаконичные приказы: — Доложить результаты испытаний… — Проверить расчеты… Уточнить температуру активной зоны… — Выслать приборы и аппаратуру… Сроки — минимальные. Часы, реже — дни. И Москва отвечала, сообщала, уточняла, помогала. Летели в Киев самолеты с нужными людьми и оборудованием, описаниями только что проведенных экспериментов и с решением научных проблем, которые еще вчера казались почти или вовсе не разрешимыми. В Чернобыле звучала фамилия «Легасов», а, по сути, за ней стоял Институт атомной энергии имени И. В. Курчатова. И не только его коллектив, но и множество других институтов и учреждений, для которых он является головным. Еще там, в Чернобыле, мы убедились: в ликвидации аварии на станции принимают участие все крупнейшие атомщики страны. В Москве, побывав на оперативном совещании в ИАЭ, я убедился в этом воочию… Радиация не разбирает, кто солдат или генерал, рабочий или академик. Конечно, руководители в первую очередь заботились о своих подчиненных. И рекомендации врачей они выполняют неукоснительно… если это не касается их самих. В конце концов был отправлен в Москву и член правительственной комиссии академик В. А. Легасов. Там, в Чернобыле, его заменили другие. А заседания штаба ученых, которым раньше Легасов руководил из Чернобыля, теперь пришлось проводить лично. В конференц-зале института макет Чернобыльской АЭС, на стене — схема четвертого блока, карта Киевской области, различные графики, плакаты. Ровно в семь часов вечера оперативное совещание открывает Валерий Алексеевич. Правда, сегодня его выступление звучит необычно. — Никто не устал от такого безумного режима? — спрашивает он. Все молчат. — Я знаю, что с 26 апреля все присутствующие работают практически круглосуточно… Поэтому я серьезно спрашиваю: кто устал? — настаивает Легасов. — Думаю, что сейчас мы можем предоставить несколько дней отдыха… — Ну если в Чернобыле… — слышится чья-то реплика, и мы не можем сдержать улыбки. — В таком случае, — Легасов не улыбается шутке, — прошу доложить обстановку на этот час в Чернобыле, а также всех руководителей групп проинформировать о проделанной за сутки работе. Доклады ученых и специалистов лаконичны. Коротко рисуется ситуация, возникшие трудности и тут же — конкретные предложения по их реализации. Не обходятся и без дискуссий, но они не схоластичны да и иначе не может быть: ведь рекомендации ученых будут немедленно переданы в Чернобыль. — Работы идут по плану… — Диагностическая техника подготовлена, ждем сигнал, когда группа может вылететь. — Пробы почвы доставлены в институт… — Радиационная обстановка в норме… — Все запросы из больницы выполняются… Звучат цифры, данные по состоянию реактора, детально рисуется радиационная обстановка на промплощадке, в городе, в 30-километровой зоне. Изредка Валерий Алексеевич уточняет, мол, необходимо отправить в Чернобыль тот или иной прибор, провести дополнительные измерения. — Надо думать и о будущем, — говорит он. — Мы должны готовить материалы для МАГАТЭ. И поэтому всю информацию прошу тщательно проверять и собирать. Начинается разговор о состоянии воды в Киевском водохранилище. — Оснований для беспокойства сегодня нет, — говорит Легасов,— контроль за водой по всей территории ведется тщательный. Причем разными организациями. Те меры, которые уже приняты, практически гарантируют ее полную безопасность. И тем не менее на всякий случай рекомендуем дополнительные мероприятия. Перестраховка? Конечно, но отношение к воде особенное… И тут же следуют доклады о фильтрах и насосах, о «могильниках», о защите грунтовых вод, о летних и осенних дождях, которые уже случаются над Припятью и которые придут позже… На оперативном совещании решаются и злободневные проблемы, и перспективные, и, казалось бы, «мелкие» вопросы (впрочем, разве в таком деле могут быть такие?!), и глобальные, в том числе и судьбы атомной энергетики. Причем «переход» от одних к другим стороннему наблюдателю не всегда даже заметен. Но ведь здесь, в зале, находятся не только представители разных институтов и ведомств, но прежде всего единомышленники — люди, на плечи которых легла величайшая ответственность века: рождение, судьба и будущее атомной энергетики. Уже поздний вечер. Давно уже должен был закончиться рабочий день. Но во всех зданиях института, в лабораториях идет работа. — Когда будут готовы материалы по безопасности реакторов? — спрашивает Легасов. — Анализ еще не закончен — все-таки в мире их почти триста, — слышится в ответ, — но у нас в запасе ночь, так что к утру постараемся завершить работу. Значит, свет в окнах института будет гореть до утра… Беседа с академиком В. А. Легасовым — Когда вы узнали об аварии на станции? — Информация пришла сразу же. Однако в ней было много противоречивого, странного. Понять, что именно произошло, оценить масштабы случившегося, поверьте, сразу было невозможно. К примеру, упоминалось о лучевом поражении, а человек, который погиб, пострадал от ожогов не радиационного поражения, а химического… Практически через полтора часа первая группа специалистов из Москвы была готова к вылету в Чернобыль, а правительственная комиссия отправилась следом. Впервые мы имели дело с такого рода аварией, а потому необходимо было тщательно выяснить все обстоятельства и особенности случившегося. Не скрою, я не предполагал, что масштабы аварии именно таковы, какие они на самом деле. И только подъезжая к Припяти, увидев зарево — горел графит, — начал догадываться о характере случившегося… Как специалист и участник событий могу подтвердить: масштабы аварии, ее характер, развитие событий были невероятными. — Сейчас прошло уже более месяца после случившегося. Можно проанализировать работу в первые дни, не было ли ошибочных решений? — С моей точки зрения, все решения правительственной комиссии, которая по приезде моментально приступила к работе, были продуманы и верны. Они принимались с учетом реальных обстоятельств. Сразу же было принято решение об эвакуации Припяти. Она была проведена организованно. Об этом уже много писалось в прессе, поэтому нет нужды останавливаться подробно. Самое трудное для нас — это реактор. Что делать? Горит графит. По нашим представлениям, процесс долгий… Как и чем гасить? И самое главное: стояла дилемма — каким путем идти? С точки зрения ликвидации очага пожара, хорошо, что графит горит сильно, — значит, реактор быстро остынет. А если закрывать реактор сверху, то намного сложнее ликвидировать последствия аварии, но в этом случае доступ радиоактивных веществ в атмосферу резко сокращается. «Действовать во имя безопасности людей!» — это требование было основным, и мы решили прежде всего локализовать распространение радиоактивности. Короче говоря, четко представляя, насколько сложные проблемы создаем впоследствии, мы предохраняли атмосферу от загрязнения… Повторяю, опыта ликвидации таких аварий не существовало в мире, поэтому все решения приходилось принимать сразу же и столь же быстро их выполнять. Как вы знаете, с вертолетов реактор был прикрыт толстым слоем песка, свинца, глины, других материалов, причем их последовательность рассчитывалась тут же. Теперь можно сказать, что ошибок не было допущено — в необычайно короткий срок был прекращен выход радиоактивности за пределы станции. — Очевидно, уже можно определить какие-то этапы по ликвидации аварии? — Конечно. С первой минуты все делалось, чтобы обезопасить людей. Проблем огромное количество. Представляете, закрыть выход радиоактивности, а там, в реакторе, все горит. Большая температура. Причем многое неясно. Как именно будут развиваться события, а права на ошибку не было. Сразу же надо было принимать экстренные меры по предотвращению попадания радиоактивности как в Припять, так и в грунтовые воды. Из этого ядерного огня нельзя было «выпустить» ни кусочка топлива — водоносные слои должны быть обезопасены. И такая огромная по своему размаху работа начала проводиться уже 27 апреля. Это создание многослойной защиты. Сначала самые необходимые мероприятия, затем «глубокоэшелонированная оборона». Надежность защиты постоянно повышается, могу сказать, уже сделано многое, чтобы Днепр и реки остались чистыми… В районе аварии ведутся дезактивационные работы. Убираются источники загрязнения, очищается станция, город, зона. С одной стороны — это внешне не такая сложная работа, даже однообразная, в ней нет такого накала, как на реакторе, но, пожалуй, она не менее трудная, так как требует безукоризненной тщательности. И, к сожалению, довольно продолжительная по времени. — Как вы оцениваете поведение специалистов, рабочих, — всех, кто был в первые дни на станции? — В полной мере проявился характер советского человека. Его героизм, самоотверженность. На мой взгляд, на такую работу способны только советские люди. Может быть, кто-то и сбежал, но я не видел стремления «драпануть», скрыться, переложить что-то на других. Это бросалось в глаза, да и вы, безусловно, это отметили. О героизме уже рассказывалось, но уверен, еще многие и многие должны быть отмечены… А вернулся в Москву, на столе — заявление от сотрудников: «Прошу направить в Чернобыль». Пришлось отказывать, на меня обижались… К сожалению, не запомнил фамилий врачей. Они не работали на станции, приехали в гости к знакомым. Прошла эвакуация, их хозяев отправили из Припяти, а врачи остались… Таких примеров сотни. Вы видели обстановку в лагере «Сказочный»? Записки на заборе, на деревьях. Ищут родных, жен и детей. Люди не знали, где их близкие, а сами шли на дежурство… Нужна была связь правительственной комиссии с Москвой, с другими городами страны. Группа молодых сотрудников великолепно работала: собранно, организованно, со знанием дела. А вертолетчики? Генералы и рядовые летчики — все без исключения с большим риском выполняли сложнейшие полеты. И действовали мастерски… Не забуду, как горняки и транспортники работали. Им сразу же все стало ясно, они тут же продемонстрировали столь четкую организацию, что у меня создалось впечатление — уж не специально ли собирали со всей страны лучших? Оказывается, нет — у них так принято… А ученые из Донбасса? Молодые ребята были готовы выполнить любое задание, сами предлагали необычные решения — они измеряли температуру в различных труднодоступных почвах… Пожалуй, наиболее трудно было работникам станции. Они пережили трагедию, которая способна сломить человека. Печать этой трагедии лежала на их лицах, но сотрудники станции шли в самые трудные места… Боль Чернобыля обнажила души людей, и в эти дни каждую минуту открывалось величие советского человека. Нет, — это не громкие слова. Каждый из нас, кто приехал в Чернобыль, видел и чувствовал это. — Почта «Правды» также свидетельствует о том же. Но не буду скрывать, что попадаются письма, в которых высказывается негативное отношение к атомной энергетике. — Глубоко убежден, что атомные станции — вершина достижений энергетики. Это фундамент для очередного этапа развития человеческой цивилизации. Что я имею в виду? Когда-то человеку нужен был костер. Он думал только о тепле. Но костер стал «инструментом» к плавке металла. Потом каменный уголь — появились паровые машины. Использование нефти на первом этапе задумывалось как получение более дешевого топлива, а эта смена энергостока привела к созданию искусственных материалов, развитию авиации и космонавтики. Ядерные источники энергии — это начало нового этапа в развитии. Они позволяют получать и все формы энергии и искусственные элементы. Так что атомные электростанции не только экономически выгодны по сравнению с тепловыми, не только экологически более чистые, но они готовят базу для очередного рывка в технологии. Будущее цивилизации немыслимо без использования атомной энергетики. Не случайно многие страны мира прилагают огромные усилия для развития этой области науки. Трагедия в Чернобыле — это предупреждение. И не только в ядерной энергетике. Сейчас мы имеем дело со сложнейшими техническими системами. Мощные гидростанции, газовые хранилища, химические комбинаты, авиация, шахты и так далее — все это крупные промышленные системы. Вероятность аварий на них меньше, чем у простых систем, но если что-либо случается, последствия более масштабны и ликвидируются тяжелее. А ведь подчас работа таких больших систем зависит от нескольких операторов, от их квалификации и мастерства. Мы живем в технический век, а ведь подчас забываем об этом. XX век требует образования, дисциплины, высокой культуры работы. — События на ядерных станциях всегда воспринимаются острее… — Безусловно. Потому что последствия тяжелее ликвидируются. Случилась авария, которая считалась маловероятной. И поэтому уроки из нее надо извлекать — и технические, и организационные, и психологические… Погибли люди, ущерб материальный и моральный огромный, но я убежден, что атомная энергетика из этого испытания выйдет еще более надежной… К сожалению, слишком высока цена ошибки. Имейте в виду, что в этой области работали выдающиеся специалисты, да и всегда в нашей стране ей уделялось особое внимание, в первую очередь — по безопасности. И тем не менее такое случилось. В силу ряда человеческих ошибок произошла беда, цена, повторяю, безумно дорогая и обидная, но уроки из нее мы должны извлечь. Ведь наша страна — пионер в атомной области. Первыми построили атомную станцию, шли в неведомое, накапливали опыт. Первопроходцам всегда трудно… Вена. Август 1986 года Из Вены возвратилась группа специалистов, которые принимали участие в совещании экспертов МАГАТЭ. Я обратился к руководителю делегации академику В. А. Легасову с просьбой рассказать об этом совещании. — Судя по сообщениям советской и зарубежной печати, в Вене была «горячая» неделя? — Разговор шел об авариях на АЭС. В Вене присутствовало более 500 экспертов из 45 стран, среди них были крупнейшие специалисты по энергетике, атомной физике, безопасности, медицине. И хотя наша встреча в Вене — это подготовка к Генеральной конференции МАГАТЭ, которая состоится в конце сентября и где будут обсуждаться важнейшие документы по безопасности атомной энергетики, тем не менее интерес к работе экспертов был необычайно велик. Это естественно, поскольку прогресс в ящерной энергетике позволил за необычайно короткий срок довести долю электроэнергии, получаемой в мире за счет ядерных источников, до 15 процентов. Накоплен огромный опыт, созданы мощные производства, подготовлены миллионы специалистов для атомной промышленности. Во всех прогнозах новым энергоисточникам отводилась существенная роль, в них виделось спасение от засорения Земли, загрязнения атмосферы и воды. И вдруг происходят аварии на атомных станциях то в США, то в Чернобыле, пугающие и возможными и реальными масштабами моральных и материальных потерь. — Инициатором этой встречи в Вене была наша страна? — Конечно. Авария на Чернобыльской станции — большая беда для нашего народа. Погибли люди, нанесен большой материальный и моральный ущерб. Многие научные и хозяйственные учреждения и предприятия вынуждены были изменить характер свой работы, переключившись на ликвидацию последствий аварии. Людям приходится трудиться в радиационно осложненной обстановке. Нужно было уйти от эмоций и некомпетентности, дать возможность специалистам спокойно и объективно оценить происшедшее, дать свои рекомендации. Поэтому советское правительство поручило группе экспертов представить Международному агентству по атомной энергии полную и достоверную информацию, основанную на выводах правительственной комиссии о причинах аварии и исследованиях, измерениях, расчетах и наблюдениях, связанных с происшедшим событием. — Как известно, вы — член правительственной комиссии и с первого дня аварии находились в Чернобыле… — В составе экспертной группы много специалистов, которые вместе со своими коллегами на протяжении всех минувших месяцев были заняты разработкой и реализацией противоаварийных мероприятий. Эксперты постарались отобрать наиболее существенные для коллективного рассмотрения данные, надежные и неоднократно проверенные цифры и результаты тех измерений, которые удалось провести в достаточно сложной обстановке. Но это только начало. Огромная работа по более детальному зондированию разрушенного 4-го блока, изучение специфики миграции радионуклидов в различных сферах — все это еще находится в стадии развития. Накоплен и продолжает накапливаться большой экспериментальный материал. В Вене были изложены те результаты, методика получения которых не вызывает сомнений у специалистов, и те цифры, которые установлены с достаточной надежностью. — Хочу процитировать некоторые высказывания западных газет. «Австрийские эксперты, как и другие специалисты, были удивлены обширными советскими данными и материалами», — писала «Фольксштимме». Лондонская «Файнэншл таймс» отмечала: «Западные официальные лица высоко оценили искренность советских экспертов, которые, со своей стороны, выразили глубокое удовлетворение результатами встречи». Американский посол по особым поручениям Ричард Кеннеди сказал: «Мы получили практически все, за чем приехали сюда, и, возможно, услышали больше, чем ожидали». — Мы рассчитывали на откровенный разговор, поэтому предоставили в распоряжение своих коллег весь полученный на сегодняшний день опыт. Мы были готовы к критическим и конструктивным обсуждениям наших планов повышения надежности атомных станций. Важно в общих дискуссиях выявить общие причины происходивших в разных странах аварий на атомных станциях и других технологических системах, чтобы найти совместные рекомендации для наиболее эффективных путей снижения риска их возникновения. Ну а что касается качества информации, представленной в МАГАТЭ, то могу сказать, что крупнейшие и авторитетнейшие организации СССР принимали участие в подготовке доклада. — Еще одна цитата из «Монд»: «Помимо рассмотрения чисто научных проблем, анализа причин и последствий аварии на Чернобыльской атомной электростанции, на этой встрече были заложены прочные основы широкого международного сотрудничества в области атомной энергетики, что крайне необходимо в нынешних условиях». Вы разделяете эту точку зрения? — Специалисты знают, что за последние годы в мире произошло несколько аварий с необычно высоким уровнем человеческих и материальных потерь. Эти аварии мало зависят от типа техники и сильно от единичной мощности аварийного блока — атомная ли это станция, химический реактор или газовое хранилище, — отданного в распоряжение оператора. Зависит ущерб и от места и плотности размещения потенциально опасных объектов. Но даже такие тяжелые по последствиям аварии, как чернобыльская, бхопальская или фосфорная авария в США, не должны повернуть вспять техническое развитие цивилизации, не должны заставить отказаться от мирного использования ядерных источников или достижений химии, ибо этот отказ обернулся бы для людей еще более тяжелыми последствиями. Но дальнейшее развитие атомной энергетики невозможно без международного сотрудничества. Основная причина, как это и случилось в Чернобыле, — дефекты во взаимодействиях человека с техникой. И каждый раз это именно проблема взаимодействия, так как в оптимальном варианте машина и человек должны выручать друг друга при случайных отказах. Причем выручать автоматически! Но пока этой оптимальности не достигнуто нигде в мире. — В докладе, представленном в МАГАТЭ, анализируется и эта проблема? — Конечно, потому что авария на 4-м блоке — прежде всего грубейшие ошибки обслуживающего персонала, но не сумела и техника сдержать операторов, не дать им отключить защитные системы. В докладе проанализирован каждый этап работы в тот день, дана хронология развития аварии. Проведен анализ процесса развития аварии на математической модели. Показаны все этапы работ по ликвидации последствий аварии, по контролю за радиоактивным загрязнением окружающей среды и здоровьем населения. В докладе даны рекомендации по повышению безопасности ядерной энергетики и определены направления ее развития. — Неделю продолжались дискуссии. Каков главный вывод? — Первым я бы отметил тот факт, что установилась общность взглядов на реактор РБМК, на специфические проблемы безопасного управления им. Меры, предложенные советскими специалистами, исключающие аварии, подобные чернобыльской, были оценены и не критиковались. Не вызвала возражений представленная оценка причин и хода течения аварии. Все действия советских организаций и специалистов по ликвидации последствий аварии в Чернобыле признаны правильными, международное сообщество одобрило их. Получили понимание и динамика эвакуации населения из опасных зон, и все медицинские мероприятия. Международные эксперты оценили огромное значение того опыта, который был получен советскими специалистами по ликвидации аварии и который теперь стал международным достоянием. Уроки аварии в Чернобыле заставляют нас вложить много новых усилий в повышение уровня безопасности АЭС. Проведенные в МАГАТЭ дискуссии полезны. Они привели к выработке конкретных 15 рекомендаций, выполнение которых в еще большей степени повысит уровень безопасности АЭС и оградит людей от аварий, подобных случившейся. И мы хотели бы развивать такие контакты и в будущем. Совместная работа в масштабах всей планеты сегодня совершенно необходима. Но любая безопасность станет бессмысленной, если не будет устранена самая главная опасность — возможность не случайного, а сознательного разрушения объектов во время ядерного конфликта. Поэтому Советский Союз, предложив режим безопасного развития атомной энергетики, установил мораторий на ядерные взрывы и предлагает приступить к сокращению ядерных вооружений. Чернобыль. Сентябрь 1986 года С вертолета четвертый блок выгладит совсем иначе, чем пять месяцев назад. Тогда — зияющая рана, выбрасывавшая в небо столь опасную для всего живого радиоактивность. Сейчас вертолет проходит радом, а стрелка дозиметра уже не рвется вправо, как раньше… Впрочем, не будем предаваться иллюзиям — ситуация рядом с аварийным блоком сложная. А потому внимание к тем, кто сегодня сооружает саркофаг и ликвидирует последние очаги радиоактивности, особое. Каждый их шаг на виду. Ведь начинается перекрытие реакторов, и через несколько дней — пуск первого энергоблока. Председатель правительственной комиссии, заместитель Председателя Совета Министров СССР Б. Е. Щербина, образно охарактеризовал ситуацию: — Мы надеваем на поврежденный реактор оболочку. Будто коронку на больной зуб. Саркофаг — сложное инженерное сооружение с вентиляцией, охлаждением, системой контроля… Но по сути — коронка… В общем, мы вступили в завершающую фазу ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС. Наверняка есть люди, которым Эрик Николаевич не нравится. Мол, жестковат, требователен, пунктуален, не любит тех, кто не умеет быстро и точно выполнять распоряжения. Поздышев никогда не отводит глаз, смотрит прямо, вопрошающе, а потому кажется, будто видит тебя насквозь. И от этого становится не по себе… Все это так. Но признаюсь сразу. Эрик Николаевич мне нравится. В апреле, еще будучи директором Смоленской АЭС, он, пожалуй, один из немногих принимал четкие и ясные решения. Именно так должен был поступать подлинный директор станции, хозяин, который в атомной энергетике разбирается детальнее, чем его многочисленные начальники, которым по должности положено подчиняться руководителю любого предприятия. В общем, Эрик Николаевич Поздышев нравится мне. С ним можно спорить, не соглашаться с некоторыми его решениями, но он умеет брать ответственность на себя — а в нашей жизни, к сожалению, таких руководителей все еще маловато. И еще одно качество характера, которое не может не импонировать, — откровенность. Таков и был наш разговор с Поздышевым в его кабинете на Чернобыльской АЭС. — Вы новый директор станции, которая пережила трагедию. Какие ее уроки надо в первую очередь извлечь? — Думаю, они повсюду одинаковы. Прежде всего — дисциплина, ее укрепление на всех уровнях, на это нужно сделать главный упор, а остальное приложится. Повторяю, основа успехов — дисциплина. Везде и во всем, в этом мелочей не бывает. Иначе не успеешь оглянуться, и тут же появляются большие потери. Некоторые из них приводят к трагедиям. Это беда не только коллектива Чернобыльской АЭС… Какие наши обязанности — мы знаем, но прав, к сожалению, у руководителей предприятий маловато. К примеру, уволили мы со станции ряд работников — они потеряли наше доверие, потеряли право работать на АЭС. Не буду скрывать, уволили с некоторыми нарушениями, в частности, не согласовали с профсоюзом. Так вот теперь эти люди восстанавливаются, чаще всего по суду. Но такие работники не нужны на станции — во время аварии они доказали свою беспомощность. Тех, кто бежал со станции в самые трудные дни, как их можно принимать обратно? Такие люди должны проходить через собрания коллектива, а рабочие спрашивают прямо и строго: «Почему сбежал?» Да, многим предлагали эвакуацию, ряд работников тут же воспользовались этим, но ведь большинство остались, отказались эвакуироваться, не ушли из коллектива, работали здесь… Хочу отметить, что со станции не ушли те люди, от которых зависела ее судьба. Как правило — они остались. Причем даже в тех случаях, когда в ком-то необходимости не было, он находил себе работу. Шофер — его машины нет — садился на экскаватор. Или был электриком, заданий ему не было — шел в санпропускник. Людям было чрезвычайно тяжело, но они трудились, что называется, «не жалея живота своего». Партия и правительство поставили перед коллективом станции трудную задачу — в октябре пустить первый энергоблок. И мы ее выполнили. Для нас пуск первого блока — это своего рода психологический рубеж. Станция возрождается, как феникс из пепла… Оборудование должно быть на высочайшем уровне. В общем, как и положено на атомной электростанции — все должно идеально работать. Чисто, аккуратно. Тогда и трудиться-то интересно. Это как на автомашине если она грязная, то и ездить на ней неприятно и служит она меньше. Мы постарались сделать так, чтобы сотрудники станции — наши рабочие, инженеры, ученые, которые работали до аварии, пришли сегодня сюда и сразу почувствовали бы себя в привычной обстановке. Практически закончены работы по дезактивации территории, на станции все чисто. Пуск первого блока — это праздник для персонала. И тут не может быть мелочей. Если пропуска, то те, что раньше. Общественные организации — не где-то вне территории станции, а на своих обычных, привычных местах. В общем, должна быть деловая обстановка, полный порядок везде. Говорят, что я придираюсь, мол, зачем Поздышеву ремонтировать мраморную лестницу в вестибюле? А я считаю так: в нашем деле мелочей нет. Ступеньки лестницы были поколоты, значит, надо их заменить. Простите, и туалеты должны быть в порядке и чистые. Чтобы ни в одном кабинете не осталось ни малейшего следа от бегства — порядок полный! Шторы — белые, нейлоновые. Человек идет на работу, у него настроение должно быть приподнятое, а ведь как часто мелочи влияют на нас… — Мы писали о том, что первый и второй блоки переведены в «режим ожидания». Создалось впечатление, что достаточно отдать распоряжение, включить системы — и энергия пошла… Каковы были трудности при подготовке к пуску первого энергоблока? — Во-первых, нужно было вообще создать условия для работы. Это сейчас они нормальные, но ведь такое положение потребовало гигантского труда. Вы это, наверное, заметили на территории станции. Пришлось на ней снять 30 сантиметров слоя грунта, заложить бетонными плитами, загерметизировать, все очистить. Сейчас мы ведем последнее наступление на последствия аварии. А в первые дни везде было радиоактивное заражение, опасная пыль была практически во всех помещениях. Каждый уголок, каждый сантиметр поверхности нужно было очистить от грязи. Это и помещения, и оборудование. На такую гигантскую работу ушло два месяца. Но как только стало возможно, мы сразу же занялись ремонтными работами. Кстати, станция была пушена в 1977 году, за девять лет многое устарело. Мы раньше с этим мирились — оборудование-то работало, — но сейчас осуществили полную его ревизию. Мы провели гораздо больше работ, чем было намечено плановым ремонтом. Плюс к этому — дополнительные меры по безопасности первого и второго реакторов. Наконец, персонал станции, учитывая случившееся, прошел специальную подготовку. — Как известно, 25 мая вы были назначены директором этой станции, а на следующий день уже были здесь. Ваши первые впечатления? — Тогда было не до впечатлений. Представьте себе: я всю жизнь проработал на атомных станциях — с особыми условиями, дисциплиной и так далее. Приезжаю сюда. А тут тысячи людей посторонних, машины, техника — все крутится, вертится. Приказы отдают все, и, выполняя их, люди подчас орудуют напропалую, делая одно, ломая другое. Человеку надо обязательно выполнить приказ, уйдет — и после хоть трава не расти… Далее. На станции до аварии было шесть с половиной тысяч человек, осталось тысяча триста. Причем жили в палатках, на нарах в два этажа. Ну и так далее. Первое, чем я занялся — нет, не энергоблоками, а людьми. Условиями их жизни. Организовали общежития почти на тысячу мест в Чернобыле — использовали для этого детские сады, школы. Питаться надо. Развернули четыре столовых… Есть у нас такой контингент на станции, который до новой смены не имеет права ее покидать. Приходят ко мне, говорят: «Надоело питаться всухомятку!» Работают они в тяжелых условиях — всего в трехстах метрах от аварийного кратера. Организовали питание. Сначала получили разрешение двести человек кормить. Сейчас, знаете, сколько кормим? Даже представить не можете — тысячу восемьсот! Настолько отлажен этот конвейер, что на обслуживание одного человека уходит всего тридцать секунд. За два с половиной часа — 1800 человек! Санитарные условия полностью соблюдены, качество пищи отменное — вам нужно там пообедать и убедитесь сами… — Пообедали, полностью подтверждаем ваши слова! — Не забывайте, что обедали у бывшего эпицентра аварии. Чтобы нормально работать, нужно дирекции переехать сюда, на территорию станции. Хочешь не хочешь, а чтобы попасть к директору, нужно приехать в административный корпус. Помните, 16 июня мы уже с вами разговаривали в этом кабинете, за этим же столом? Наши службы на месте, там, где им положено… Потом начали решать и другие проблемы. Месяц сотрудники не получали зарплату — непорядок… В общем, проблем, больших и малых, хватало. Всем миром их решали. Хорошая идея — использовать для жилья теплоходы. Потом начали строить дома, создавая людям максимально хорошие условия, — мы ведь не должны забывать, что они прошли такое испытание, как авария. В каждой комнате — цветной телевизор поставили. Да, упрекают, — мол, «излишества». Но у нас работают психологи — они постоянно подсказывают, что нельзя пропускать и не учитывать любую «мелочь». Надо, чтобы люди после смены отдыхали столь же хорошо, как они и работают. — Несколько слов о будущем станции? — Оно очевидно. После первого энергоблока завершаем подготовку к пуску второго — стране нужна электроэнергия, ощущается ее острый дефицит. Затем пустим третий блок… — Многие скептически настроены, а точнее, выступают против строительства АЭС… — Я не понимаю такой позиции. Атомная энергетика — это реальность, без нее не может развиваться человеческая цивилизация. Энергия нужна. Не вообще, а именно там, где есть промышленность. И лучше, чем АЭС, пока энергоисточников нет. Да, мы должны извлечь уроки из аварии в Чернобыле, но трезво, спокойно анализировать ситуацию. Главная причина в случившемся — безхозяйственность, отсутствие дисциплины. И именно работу в этом направлении нужно усиливать, тогда и аварий не будет, причем не только в атомной энергетике. Не следует взваливать вину на технику, прежде всего — надо смотреть на самих себя. В.С. Губарев 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
