11:20 ЗАРЕВО НАД ПРИПЯТЬЮ часть 1 |
 Первые минуты и часы аварии «Я, Шаврей Иван Михайлович, родился 3 января 1956 г., белорус. Работаю в пожарной части ВПЧ-2 по охране Чернобыльской АЭС с 19 сентября 1981 года на должности пожарного. Во время аварии на ЧАЭС совместно с караулом нес службу в расположении части. Во время взрыва находился возле диспетчерской на посту дневального. В то время рядом были подменный диспетчер С. Н. Легун и заступивший на пост дневального Н. Л. Ничипоренко. Стояли втроем, разговаривали, как вдруг послышался слабый выброс пара. Мы этому не придали никакого значения, потому что выброс пара происходил неоднократно за мое время работы в ВПЧ-2. Я собирался уходить отдыхать, как через некоторое время сработала сигнализация. Мы бросились к щиту, а Легун попробовал связаться с ЦЩУ, но никакой связи не было. И в это время произошел взрыв. Я бросился к окну. За взрывом последовали мгновенно следующие взрывы, я увидел огненный шар, который взвился над крышей машинного зала, отделения четвертой очереди. По тревоге мы выехали на загорание. По прибытии к месту происшествия машины и личный состав караула заняли свои боевые посты, потом через некоторое время наше отделение вызвали на помощь прибывшей на пожар СВПЧ-6. Они установили свои машины по ряду «Б». Я и А. Петровский поднялись на крышу машинного зала, на пути встретили ребят с ВПЧ-6 — они были в плохом состоянии. Мы помогли им добраться к механической лестнице, а сами отправились к очагу загорания, где и были до конца, пока не затушили огонь на крыше. После выполнения задания мы спустились вниз, где нас подобрала «скорая помощь». Мы также были в плохом состоянии». Иван Шаврей эту «Объяснительную записку» писал в Москве, в клинике № 6, куда были доставлены из Чернобыля пожарные, наиболее сильно пострадавшие во время аварии. «26 апреля 1986 года я, Прищепа Владимир Александрович, находился на дежурстве в ВПЧ-2 по охране ЧАЭС. Дневное дежурство нашего 3-го караула прошло без происшествий. В ночное время я должен был стоять дневальным. После просмотра телепередач я лег отдыхать. Ночью я услышал взрыв, но не придал этому значения. Затем, через 1—2 минуты, прозвучала боевая тревога. Я быстро оделся и сел в автомобиль. Увидел пламя на АЭС возле вентиляционной трубы и на кровле помещений ГЦН. В наш автомобиль сел начальник караула лейтенант В. П. Правик. Он по радиостанции передал в СВПЧ-6 вызов № 3, по которому все машины Киевской области должны следовать на ЧАЭС для тушения пожара. По прибытии на АЭС второе отделение поставило автонасос на гидрант и подсоединило рукава для сухотруб. Лейтенант В.П. Правик по транспортному коридору побежал в машинный зал… Мы приехали в ряд «А», машину поставили на пожарный гидрант, проложили магистральную линию к сухотрубам, которые вели на крышу машинного зала. Я по пожарной лестнице полез туда. Когда я вышел на крышу, то увидел, что перекрытия нарушены, некоторые упали. Ближе к постоянному торцу на 4-м энергоблоке я увидел очаг загорания крыши. Он был небольшой. Я хотел к нему подойти, чтобы потушить, но перекрытия шатались. Я возвратился и пошел вдоль стенки по пожарному водопроводу, подошел к очагу и засыпал его песком, так как рукавную линию проложить не было возможности. Затем я возвратился и на пожарной лестнице увидел майора Телятникова Леонида Петровича. Я ему доложил обстановку. Он приказал: «Выставьте боевой пост и дежурьте на крыше машинного зала». Мы выставили боевой пост и с И.М. Шавреем дежурили до утра. Утром нас начало тошнить, появилась рвота. Возле столовой нам дали по две таблетки и отправили на второй этаж санпропускника. Мы помылись, но рвота не прекращалась. Я пошел в медсанчасть, мне дали таблетку и отправили в городскую поликлинику. Затем, на другой день — 27.04.86 г., нас увезли в Москву в клинику № 6». Владимир Прищепа писал о первых минутах аварии через две недели. Шестерых пожарных, которые вступили в схватку с огнем и победили его, уже не было в живых. А майор Леонид Телятников был в тяжелом состоянии… «В 01 ч. 45 мин. прибыл на территорию АЭС со стороны К. ППЧ-2. Увидел разрушения аппаратного отделения 4-го энергоблока и горение на покрытии аппаратного отделения 3-го энергоблока. Горение было во многих местах и на различных отметках от 12,5 до 71,5 метра. Наиболее интенсивно — на покрытии центрального зала 3-го энергоблока. Высота пламени достигла 1,5—2 метров…» 1-й и 2-й энергоблоки Чернобыльской АЭС расположены в отдельных корпусах, 3-й и 4-й — рядом, их разделяет вентиляционная шахта. Но машинный зал всех четырех блоков общий, а значит, огонь по крыше мог переброситься не только на 3-й блок, но и на остальные. Майор Телятников принял единственно верное решение: в первую очередь ликвидировать очаги пожара на крыше машинного зала. «… Через машзал я побежал к начальнику смены станции. По пути установил, что здесь горения нет. Вместе с А. С. Дятловым осмотрели 4-й блок. Через выбитые панели хорошо просматривались кабельные помещения, пожара там не было. Из центрального зала хорошо просматривалось не то зарево, не то свечение. Но там, кроме «пятака» реактора, ничего нет, гореть нечему. Совместно решили, что свечение исходит от реактора. Позвонил на ПСЧ ВПЧ-2, доложил обстановку для передачи в Киев…» Эта информация майора Телятникова показалась… невероятной?! Мол, такого не может быть! «Пошел в аппаратное отделение через транспортный коридор 4-го блока. Там сплошным потоком шла вода, пройти не было возможности. В это время с покрытия спустился лейтенант В. П. Правик, доложил обстановку. С ним еще семь человек, им было плохо, всех тошнило. Ехала «скорая помощь», я ее остановил и отправил всех в поликлинику. Поднялся на покрытие, там никого не было… Было около 3 часов. Связался с директором. Доложил ему обстановку о пожаре, попросил направить дозслужбу. Но у директора дозиметров под рукой не было, он мне разрешил взять любого, кого найду на АЭС. Директор попросил откачивать воду, которая заливает 3-й энергоблок. Поставили одно отделение для откачки воды. Сам побежал искать дозиметристов. Нашел одного на 1-м энергоблоке. Внутри обстановку полностью не знали, а на покрытиях пожар был потушен. Это было в 03 ч. 30 мин. Мы объехали боевые участки, был создан штаб пожаротушения. Об этом мы доложили директору…» Да, «малый» пожар был ликвидирован. И что греха таить, некоторых это успокоило. Они не подозревали, что там, внутри здания 4-го блока, разгорается иной «пожар» — ядерный… Мы долго не можем начать разговор. Несколько минут назад пришло сообщение, что умер Лелеченко. Ожоги и облучение сделали свое дело. Лелеченко был их другом… Владимир Лыскин и Николай Олещук — мастера электроцеха Чернобыльской АЭС. В день аварии они, находясь у самого реактора, который сквозь щели излучал смертельные дозы радиации, вместе с товарищами восстанавливали повреждения на силовом оборудовании. — Мы не думали о том, что это опасно, — говорил Олещук, — надо было подать энергию, без которой масштабы аварии могли бы сразу расшириться… У Лыскина на АЭС работает сын Евгений, здесь же на насосной станции трудится супруга. — Как это началось? Николай Олещук и Владимир Лыскин долго молчат, и мы понимаем их — трудно вспоминать ту ночь. Однако надо вспомнить все — до мельчайших подробностей, чтобы люди знали, как вели себя те, кто начал сражение в Чернобыле. И они рассказывают не о себе, а обо всех — они были лишь частью большой группы людей, которые работали в ту ночь на станции или в первые часы после аварии прибыли сюда. — Мне позвонили сразу же, — говорит Николай, — приказ был краток: «Подымай людей!» Из семнадцати человек дома оказалось семеро. Остальные отдыхали: все-таки суббота, а у нас места великолепные — рыбалка отменная… Вот они и уехали. Понял, что ситуация сложная, когда увидел машины «скорой помощи», которые шли на станцию… Ну а когда добрался на свой 4-й блок, стало ясно, насколько тяжела авария. — Вывалился графит, лежит на полу — фон очень большой, — добавляет Владимир. — Но забывали об опасности, потому что надо было проверить трансформаторы… Потом начало затапливать кабельные каналы… — А Лелеченко и о безопасности людей думал. Обо всех, кроме себя. Надо было перекрыть задвижки подачи водорода. Никого не пустил, а сам пошел… Это подвиг… Он думал о своих ребятах. Александр Григорьевич очень любил работать с молодыми, брал их в цех, учил. И все его очень любили — он был настоящим наставником. Так вот, Лелеченко внимательно следил, чтобы никто из его ребят не получил опасной дозы. Он буквально выгонял их из цеха, а сам не уходил… А потом уже, еле держась на ногах, но заметив наше состояние — по лицам, наверное, вдруг начал рассказывать анекдоты… — Ощущение необычное — ничего не чувствуешь. Тебе ни холодно, ни жарко… Но когда включили трансформатор, стало сразу же легче на душе — ведь удалось подать питание на аварийный блок. — Те, кто был на станции, не уходили. Каждый понимал свою задачу. Кстати, люди, далекие от атомной энергетики, вели себя гораздо хуже, боялись. — Припять — город молодой, жизнерадостный. На этой станции многие с первого блока. Я раньше работал на Курской АЭС, — говорит Олещук, — прекрасный коллектив сложился, а тут беда. До сих пор не верится, что такое произошло… — А как великолепно себя вели люди! Некоторые были в отпусках, но, узнав об аварии, сразу же вернулись. — Мастер Архипов отдыхал в Полесском районе. Сразу же на своей машине помчался в Припять. Его остановила милиция — тогда уже первые посты были выставлены. Он бросил машину и пошел пешком. А это тридцать километров. Попал на зараженный участок, облучился — другой на его месте бросился бы бежать, а Архипов пришел на станцию… И таких примеров беззаветного служения делу — тысячи. — Те, кто работает в атомной энергетике, преданы ей беспредельно. Я настолько влюблен в город, в нашу АЭС, в эту работу, что не могу представить свою дальнейшую жизнь без нее. — Все готовы работать! И в первую очередь те, кто пережил ту ужасную ночь… Сценарий «Пожар на атомной» В декабре 1985 года состоялась премьера фильма «Корабль пришельцев». Лента рассказывала об одном из эпизодов и создании «Востока». События происходили за 110 дней до старта Юрия Гагарина. Корабль-спутник не вышел на околоземную орбиту и упал в районе Подкаменной Тунгуски. Академик С. П. Королев организовал специальную экспедицию, которая должна была в кратчайшие сроки найти «шарик» и доставить его в Москву. Стояла полярная ночь, температура опускалась до минус сорока, да и к тому же был очень глубокий снег… Фильм — о тех, кто выполнял задание Королева… После премьеры мы долго обсуждали с Сергеем Никоненко, режиссером «Корабля пришельцев», будущую работу. — Век научно-технического прогресса, иное мышление, более глубокий взгляд на человека, изменение его психологии, — размышлял Сергей, — как это показать на экране? — Думаю, нужна экстремальная ситуация. И герои, которые в обычной жизни кажутся всем рядовыми людьми, не способными на самопожертвование, на подвиг, однако, когда случается Нечто… — Война в наше время? — Да, ситуация, в которой проявляется самое сокровенное в человеке, такие черты характера, о существовании которых и он сам не подозревает… — Сюжетов таких много: наводнения, пожары, преступления, в общем, достаточно, — заметил Сергей. — Пожар на атомной. Неплохое название? — спросил я. — Но говорят, такое невозможно? — В принципе, конечно. Однако мы можем сделать фильм-предупреждение. К примеру, на одну из северных станций, которая выработала свои ресурсы, приезжает специалист по безопасности АЭС, назовем его «академик Трубецкой». Приезжает он, конечно, инкогнито. С ним группа сотрудников, и они моделируют аварию на атомной станции. Цель: проверка готовности персонала к такой работе и одновременно выработка каких-то рекомендаций для будущих АЭС, которых строится в стране множество. И в этой критической ситуации, созданной искусственно, люди проявляют себя — ведь они не подозревают, что идет эксперимент… — В сюжете что-то есть, — улыбнулся Никоненко. — Попробуем? Сценарий фильма «Пожар на атомной» я должен был сдать 15 мая 1986 года в студию имени Горького. В субботу 26 апреля я захватил часть написанного сценария на работу. Все-таки в выходные, когда молчат редакционные телефоны и нет посетителей, можно спокойно выкроить несколько часов и пописать. Вставил чистый лист в машинку. Дальнейшие события ясны: пожар начинается в полночь, и сотрудники, которые дежурят на АЭС, в полной мере проявляют себя… Телефонный звонок. Знакомый голос физика, с которым мы не раз бывали и на ядерных взрывах и на атомных установках. — Тяжелая авария на Чернобыльской станции, — коротко сказал он. — Думаю, что «Правда» не может оставаться в стороне. Я вылетаю через два часа. Спецрейсом. Приезжай на аэродром, к депутатскому залу… Жду. Через несколько минут позвонил Михаил Семенович Одинец, заведующий корреспондентским пунктом «Правды» в Киеве. Он еще не знал, что именно случилось в Чернобыле, но мне ясно, — произошло что-то очень серьезное…. Чернобыль. Первые минуты и часы аварии «При подготовке работ по охлаждению реактора 4-го энергоблока ряд работников проявил мужество и героизм. А. Кедров и Д. Небощенко вошли первыми в зону, определили объемы и место работ…» — так информировал партком АЭС Киевский обком партии. — Меня предупредили: сделайте разведку, но на рожон не лезьте, — рассказывает Анатолий Кедров. — Это из дирекции позвонили на смену… В защитной одежде прошли по коридору третьего блока, но на лестнице уровень радиации резко повысился. Оставил ребят, пошел сам. Прибор шкалило. Оставалось еще четыре шага. Неужели возвращаться?.. Прошел, посмотрел. Многое стало ясно. В работу сразу же включились химики и физики. Надо было добраться до некоторых узлов, которые были повреждены. Алексей Ананенко, Борис Баранов, Валерий Беспалов и многие другие вслед за разведчиками пошли в зону реактора. Они уже знали радиационную обстановку, а значит, работали не «вслепую»? Полностью уберечься было невозможно. Некоторые из них получили большую дозу, вскоре были отправлены в Москву и в Киев. Но они остались жить… Спустя два месяца в «Правду» пришли благодарственные письма из клиник: те, кто принял удар аварии на себя, просили рассказать о мужестве врачей, которые не отходили от них эти долгие дни и ночи и чье высокое профессиональное мастерство сохранило жизнь реакторщикам. Среди пострадавших в ту ночь аварии было и немало медиков. Ведь именно они, прибывшие на станцию со всей области, вывозили пожарных, физиков — всех, кто был на станции. И их «скорые помощи» подъезжали прямо к четвертому блоку… Через несколько дней мы увидели эти машины. Ими нельзя было пользоваться, так как были сильно заражены… Странно, непривычно выглядит с вертолета Припять. Белоснежные многоэтажные здания, широкие проспекты, парки и стадионы, игровые площадки рядом с детскими садами и магазины… Город пуст. Ни одного человека на улицах, а по вечерам ни в одном из окон не загорается свет. И лишь изредка показывается на улице специальная машина — это служба дозиметрического контроля… Иногда в тишину города врывается шум двигателей — это к реакторам идет очередная вахта: три блока АЭС нуждаются в присмотре, ну а на четвертом иные события… Город без людей… Это страшно. Однажды я видел такой город. По-моему, если не изменяет память, это был Сан-Франциско. В фильме Стенли Крамера «На последнем берегу». Герои ленты, надев защитные костюмы, идут по безжизненному городу в поисках передатчика, посылающего в эфир непонятные сигналы. Уже давно прошла ядерная война, в живых осталось несколько десятков человек, да и те на борту подводной лодки, и они надеются, что там, в Сан-Франциско, есть еще один… Но это от ветра колышется штора, контакты передатчика натыкаются, и возникает радиосигнал… Мертвый город. Память до мельчайших подробностей хранит вот уже десятилетия кадры из фильма. К счастью, это всего лишь фильм — воображение, так сказать, его создателей. А реальность? Припять… Оставленная своими жителями. Взрослыми и детьми, пенсионерами и домохозяйками, физиками и дворниками — всеми… «Я был в Чернобыле…» Так начинаются многие письма, которые лежат передо мной. И каждое свидетельство очевидца — документ, обращенный к нашим детям и внукам. Они должны знать, как это было. Нас семеро. Журналисты из центральных газет. Нам было разрешено побывать в зоне аварии, рассказать о том, что делается для ее ликвидации. В основном это молодые газетчики, горячие, боевые и, к сожалению, не всегда представляющие, насколько опасна та самая радиация, которую «нельзя пощупать, почувствовать, увидеть». Однако из-за этого она не становилась менее опасной. В Киеве к нашей группе присоединился Михаил Семенович Одинец. Фронтовик, опытный правдист, самоотверженный и бесстрашный человек. Втроем — плюс фотокорреспондент «Правды» Альберт Назаренко — мы отправились в Чернобыль. Первое, что увидели: опустевший город… И наверное, в эту самую минуту поняли, насколько трудная и длительная предстоит работа. Ведь вначале речь шла не о ликвидации последствий аварии, а о предотвращении ее развития, то есть, как именно ее локализовать… В райкоме партии Чернобыля расположилась правительственная комиссия. На дверях приколотые кнопками, написанные от руки записки: «Академия наук», «Минэнерго», «Инженерная часть», «Минздрав СССР»… Это штаб по ликвидации аварии. Здесь — центр, куда стекается вся информация. В коридоре сталкиваемся с Евгением Павловичем Велиховым. Он не удивляется встрече с журналистами. Сразу же беру у него интервью. — Как вы оцениваете нынешнюю ситуацию? — спрашиваю я. — К сожалению, пока мы занимаем эшелонированную оборону, отвечает он. — Стараемся предусмотреть все возможные варианты. Главная задача — обезопасить людей, поэтому и проведена эвакуация из 30-километровой зоны. Ну а наступление ведем на реактор, работаем не только рядом с ним, но и под ним. Наша задача — полностью нейтрализовать его, «похоронить», как принято у нас говорить. Все идет организованно, достаточно одного телефонного звонка — и решение принято. Раньше на согласование уходили месяцы, а теперь достаточно ночи, чтобы решить практически любую проблему. Нет ни одного человека, кто бы отказывался от работы. Все действуют самоотверженно. У Евгения Павловича усталое лицо. Сегодня он даже забыл побриться. — С подобной аварией никто не сталкивался, — говорит Евгений Павлович. — И необычность ситуации требует решения проблем, с которыми ни ученые, ни специалисты никогда не имели дела. В общем, авария на станции преподнесла много сюрпризов. Продолжить разговор не удалось. Велихова уже разыскивали. Начиналось очередное заседание правительственной комиссии. Паники не было. Более тысячи автобусов прибыли из Киева. Они остановились у подъездов. Милиционеры и общественники обходили каждую квартиру, и жильцы, предупрежденные заранее, спускались вниз, к автобусам. Брали только самое необходимое. Все были уверены, что через два-три дня вернутся домой… «Я был в Чернобыле…» Эти письма начали приходить в редакцию спустя месяц. На происходящее и на себя самого уже можно посмотреть спокойно, отбрасывая мелочи, выделяя главное. Одно из писем от курсанта Владимира Порва: «Нас, слушателей курсов, подняли по тревоге. Начальник курсов, не скрывая серьезности создавшегося положения, кратко, по- военному, доложил обстановку: «Люди нуждаются в помощи! Поедут только добровольцы!» — закончил он. Шаг вперед сделал весь курс. Были сборы недолги, и вот мы на автобусах подъезжаем к Чернобылю. Светит яркое весеннее солнце, сады в бело-розовом кипении от цветущих яблонь, груш и каштанов, на полях ведутся сельхозработы, и только шуршание шин бронетранспортеров, милицейские посты и белые халаты работников служб защиты напоминают, что АЭС с ее разрушенным четвертым реактором рядом. На инструктаже сообщили, что в результате скопления паров водорода произошел взрыв, вызвавший частичное разрушение реактора и выброс радиоактивных веществ в атмосферу. Наша группа была брошена на загрузку смеси песка и свинца. Засыпали в купола списанных парашютов, а затем цепляли к вертолетам, которые сплошной вереницей отбуксировывали их в район АЭС и сбрасывали на поврежденный реактор, создавая защитную шубу. Работы велись весь световой день. Первомай все свободные от вахт и дежурств встретили торжественно. Выступления на митинге были кратки, во всех звучало: Чернобыль! Знай, мы с тобой. Твоя боль — наша боль! Несмотря ни на что, выстоим и победим! Были выпущены боевые листки, и опять за работу, до пота и ломоты в суставах, с одной мыслью — реактор должен быть укрощен. После принятия правительственной комиссией решения об эвакуации населения стала поступать техника: автобусы, краны, фургоны для перевозки крупного рогатого скота и даже понтоны для наведения мостов через реку Припять. Рука об руку трудились гражданское население, работники внутренних дел, воины. Нас разбили по группам, определили деревни, где будем осуществлять эвакуацию. Я попал в деревню Полесье, небольшую, дворов 120—150, всю утопающую в садах. Жители об эвакуации были предупреждены заранее. Никакой суматохи и паники. Брали самое необходимое и спокойно рассаживались по автобусам. Единой колонной со скоростью 20—30 километров в час направились в пункт дезактивации, где каждый обследовался медицинским работником, тщательно мылся в душе с последующей сменой белья. Так мы работали до 5 мая, после чего нас сменила житомирская милиция. 5 мая наша группа прибыла на пункт дезактивации. Замерили наличие радиации, затем обильный душ, вновь замер радиации и переодевание. И здесь все были равны, несмотря на чины и ранги. Я видел рядом рубашку с лейтенантскими погонами и бриджи с генеральскими лампасами. В Чернобыле я воочию, а не по книгам и фильмам убедился, что может сделать атом, пусть он даже мертвый, но вышедший хоть на время из-под контроля человека». Чернобыль. Первые дни аварии В истории медицины работа врачей и сестер медсанчасти № 126 города Припяти станет одной из самых ярких страниц. Это великий подвиг медиков. Они в числе первых были на месте аварии. Они были последними, кто покинул эвакуированный город. С 26 апреля по 8 мая медики спасали людей, позже большинство из них были госпитализированы — их самих надо было лечить… Мне и коллегам из других газет довелось беседовать с некоторыми из тех, кто работает в медсанчасти № 126 и кто в Москве и Киеве спасали жизнь пострадавших во время Чернобыльской трагедии. — Только часов в пять утра я почувствовал металлический привкус во рту, головную боль, тошноту… — рассказывает врач «скорой помощи» Валентин Белоконь. — Я на станцию приехал в начале второго. Три наших машины я поставил так, чтобы все их видели. До четвертого блока — метров сто. Вскоре начали отправлять пожарных… — Фельдшер Скачок и я приехали на станцию вместе с пожарными, — рассказывает водитель Анатолий Винокур. — Нам тут же погрузили обгоревшего Владимира Шашенка. Мы отвезли его… Машину проверяли дозиметром, стрелку зашкалило. Утром вернулся домой, но все вещи снял за порогом и оставил их там… Жена волновалась и переживала… — В начале третьего в медсанчасти были уже все, кто нужен, — рассказывает заместитель начальника медсанчасти № 126 Владимир Печерица. — Мы обрабатывали пострадавших, делали вливания… Не хватало капельниц, оборачивали палки бинтом и прикрепляли к спинкам кроватей — вот штатив и готов. Вечером 26 апреля первая партия больных была отправлена спецрейсом в Москву… — За первые сутки там, в районе аварии, было сделано около тысячи анализов, — говорит профессор Ангелина Гуськова. — Из них самых тяжелых отправили к Москву тремя специальными самолетами. Мы получили выписки от местных врачей, они правильно отобрали из огромной массы людей действительно тех, кто нуждался в специальном лечении у нас в клинике. А ведь местные врачи впервые столкнулись с подобными радиационными поражениями… В Москву были доставлены не только пожарные, но и реакторщики, и те, кто охранял станцию, — в общем, все, кто получил сильное лучевое поражение. Это клиника специальная, в течение многих лет здесь занимаются такого рода заболеваниями — к сожалению, несчастные случаи на атомных установках и станциях, а также в научно-исследовательских лабораториях все еще случаются. Кстати, помните фильм «Девять дней одного года»? В нем рассказывается о работе медиков именно такой клиники… Так уж принято считать, что если есть огонь, то именно пожарные должны его гасить. Даже в том случае, когда огонь атомный… Потом приедут физики, химики, технологи, а пока на первом плане — пожарные. И не только те, кто сражался с огнем на крыше машинного зала и у четвертого блока. Но и многие другие… В конце своей записки Анатолий Васильевич Антонов написал: «Извините за сумбур. Не перечитывал. Опаздываю на поезд». Он уезжал в отпуск. Антонов — кандидат технических наук, спортсмен — у него первый разряд по современному пятиборью, увлекается фехтованием, конным спортом, футболом, волейболом и легкой атлетикой. Он — начальник сектора Киевского филиала ВНИИ пожарной охраны МВД СССР. Вот что написал он в своих воспоминаниях о первых днях аварии: «Утром 26 апреля мне позвонил начальник Киевского филиала ВНИИ противопожарной охраны полковник Зозуля и сказал, чтобы я не отлучался из дома. Прогулку с детьми (дочь 13 лет и сын 5 лет) пришлось отменить. Затем полковник перезвонил еще раз и сообщил, что произошла авария на Чернобыльской АЭС и что туда необходимо выехать для разработки рекомендаций и участия в мероприятиях по ликвидации последствий аварии и предотвращения развития ее масштабов. Дети интуитивно поняли, что произошло что-то серьезное, дочь приготовила поесть, сын принес две тетради для записей. Супруга в это время была в туристической поездке по Золотому кольцу. На пожары, в том числе и крупные, выезжать доводилось сотни раз, но с таким случаем столкнулся впервые. Колебаний, сомнений не было. Надо! Приехал «уазик». По дороге забрали из дому подполковника Волошаненко и вместе с водителем Бобко на самой высокой скорости поехали в Припять. По дороге вспоминали школьные, университетские, профессиональные знания, полученные во время службы на далеком Сахалине. Об атомной энергетике, об устройствах и принципах работы атомных электростанций, об альфа-, бета- и гамма-частицах, об опасности, о припятчанах, о киевлянах, о наших детях. По дороге встретили два «Икаруса» с людьми в больничных одеждах и машиной сопровождения. Стало ясно — автобусы едут в Киев, авария серьезная. Прибыли в Припять в зону реактора где-то около полуночи. Шлагбаумы, посты, дозиметрический контроль — это все было потом. Вадим зарево над корпусом. Безлюдно. Куда ехать? Догнали «скорую» — спросили, как проехать в дирекцию, какой уровень радиации, какая обстановка? Водитель был первым человеком, который рассказал нам о случившемся спокойно, трезво, без бравады и без паники. Начали объезд здания реактора, чтоб уяснить обстановку, заехали в здание управления. Сосредоточенные, спокойные, серьезные, ответственные люди. Поразило спокойствие и деловитость. Вот он русский характер! Заехали в пожарную часть, ту самую, из которой в 1 час 27 минут выехали на ликвидацию аварии пожарные, чтобы стать героями. Их имена знает теперь вся страна. В части никого не было. Из-за высокого уровня радиации ее перевели в другую, более отдаленную. Прибыли наконец на место, доложили заместителю начальника ГУПО полковнику Рубцову о своем прибытии и о готовности выполнять поставленную задачу. Ночь провели за спецлитературой, изучением наличия реагентов и компонентов, способных быть эффективными в данных условиях. Наутро готовы были предложения по номенклатуре веществ и эскизы контейнеров для их сбрасывания в реактор. Со своими предложениями поехали в горком партии. Сразу спросили о наличии в городе сеток, которые докеры применяют при погрузочно-разгрузочных работах в портах. Их не оказалось. Упросили вертолетчиков взять нас для облета и рекогносцировки с высоты. Нам с Волошаненко довелось подниматься в воздух с маленького, уютного стадиона. Удивительно красивая природа. Красив город. Первая мысль на борту о том, что какими мелочными являются в нашей повседневной жизни вопросы взаимоотношений — кто-то кому-то не так сказал, не так ответил, не так посмотрел, не ту должность занял, не то сделал, не то получил. Вот она опасность! Невидимая, неосязаемая. Реальная! Не дающая права на ошибку, на демагогию, на браваду. Сюда б некоторых горе-теоретиков из кабинетной чистоты… Все ближе реактор, непрерывно на борту идут замеры уровня. Непреодолимая сила прижимает нас к окнам вертолета, хочется увидеть, понять, разгадать истоки опасности. Светло-серый дым, повреждение здания, раскалившаяся видимая часть реактора. Каково было первым! Не с воздуха, с крыши шли в атаку пожарные, исполнив гимн профессии, дав открытый урок мужества… Реактор дышит, греется, выделяет больше тепла, чем отдает. Саморазогревается. Это очень опасно. Очень. Спускаемся возле пристани речного вокзала прямо среди домов на крохотную площадку. Обмениваемся информацией с генералом Антошкиным, полковниками Нестеровым и Серебряковым. Нужны контейнеры для сброса реагентов, надо создать слой над открытым, дышащим смертью раненым реактором. Полиэтилен и парашютная ткань — это будет потом. Принимаем решение идти в ремонтно-механический цех четвертого блока. Раздевают. Переодевают. Фиксируют. Стоим у контейнеров для вывоза в мирное время стружки металла. Беда в том, что на вертолете один несущий крюк внешней подвески, перестроповку в воздухе над реактором не сделаешь. Контейнеры сделаны так, что могут быть подвешены либо в открытом, либо в закрытом положении, — в таком состоянии они не пригодны. Стоим и соображаем. Мозговой штурм. Вот она простая идея! Кольцо и стропорный штырь. Тросом его можно выдернуть над реактором. Спасибо, школьный учитель по труду! Остались те, кто просверлит, сварит, выточит, закрепит. Мне кажется, узнаю этих людей в лицо и через десять лет. Имен и фамилий не знаю. Знаю — это Люди. Клевета, что все работники АЭС приняли «боевые». Трезвые, сосредоточенные люди, которые работу и подвиг сделали синонимами. Новое задание. Погода нелетная. Надо рассчитывать количество сил и средств для подачи воды на охлаждение и в случае экстремальной ситуации. Все понимают, какая опасность с этим связана. Вода, верный друг и оружие пожарной охраны, в этих условиях может стать злейшим врагом. Тем не менее расчеты сделаны. Уже наше представительство усилилось полковником Коваленко и майором Даниленко. Погода улучшилась, опять прибыли на площадку, где вчера сложили мешки с реагентами. Первый полет, пока на легкой машине. Генерал Антошкин, красивый, статный и обаятельный, не по-генеральски помогает загрузить пять мешков на борт. Поднимаюсь по ступенькам, за мной Волошаненко. Поворачиваюсь: «Александр Иванович! Давайте через раз, по очереди, так доза уменьшается вдвое». Опять маневр над городом, заход, зависли, открыли дверцу. Специфический запах. Помогая друг другу, сбрасываем два первых мешка. Удачно. Повторный заход — стрелка дозиметра предупреждает: стало опасно. Зависать нельзя. Полет окончен. Приходим к выводу о необходимости массированной атаки несколькими машинами, ясно, с какой стороны, с какой высоты осуществляется сброс. Потом герои-вертолетчики все сделают в лучшем виде. Возвращаемся в расположение части. Звонил полковник Зозуля, передал, что дети под присмотром. Это было 26,27 и 28 апреля. Сколько героизма на каждом шагу. На Руси издревле велось: надо — значит будет! Хороших людей всегда больше. Перед нами ничто не устоит — ни коварный атом, ни военная угроза». Иногда кажется, что происходящее — нелепый сон. Вокруг весна, яркое, ласковое солнце, цветы на клумбах, буйная зелень парков и бульваров… И тут же слезы на лице: пока не удалось выяснить, куда именно эвакуированы родные. Пройдет день-два, и они обязательно найдутся, но тем не менее беспокойство и волнение человека так понятно и объяснимо. В мае Киев всегда неповторим. Цветут каштаны, полыхают белоснежными кронами сады… В Киев прибыла группа иностранных журналистов, которые 8 и 9 мая знакомились с положением в столице Украины и области. Среди них представители крупнейших информационных агентств, газет, телевидения из социалистических стран и США, Швеции и Японии, Италии и Канады, Кувейта и Франции, Финляндии и ФРГ. Им предоставлена возможность встретиться с руководителями республики, специалистами, учеными и теми иностранными гражданами, которые работают и учатся в Киеве. Наши зарубежные коллеги побывали в одном из районов области, куда были эвакуированы жители из опасной зоны. Журналисты побывали и в Совете Министров УССР. Здесь прошла встреча с Председателем Совета Министров Украины А.П. Ляшко, председателем Государственного комитета СССР но гидрометеорологии и контролю природной среды Ю. А. Израэлем, вице-президентом АМН СССР Л. А. Ильиным, министром здравоохранения УССР А.Е. Романенко, руководящими работниками Киева и области. Беседа с журналистами шла долго. Разговор завершился лишь после того, как на все вопросы были даны подробные ответы и разъяснения. А начался он с такого сообщения: — Мне только что позвонили из Чернобыля, — сказал А. П. Ляшко, — и передали ситуацию на этот час. Температура в реакторе снизилась до 300 градусов, а это значит, что процесс горения прекратился. Радиационная обстановка улучшается. — Ваши главные заботы сегодня? — Это — обеспечение безопасности людей, проживающих в зоне вокруг Чернобыльской АЭС, — говорит А. П. Ляшко. — Мы стараемся принять все меры к тому, чтобы оказать максимум помощи потерпевшему населению. Те, кто серьезно пострадал от радиационного поражения, были доставлены сразу же в Москву, где им оказывается медицинская помощь. Люди с выраженными признаками заболевания немедленно госпитализируются. В районах, прилегающих к 30-километровой зоне, развернули медицинское обслуживание 230 бригад, прибывших сюда из Киева и других областей республики. Те, кто находится на трудовых постах, обслуживая агрегаты АЭС, а также эвакуированное население прошли медицинскую проверку на предмет выявления заболеваний. — Начнет ли станция работать и когда? — Мы считаем, что ликвидация аварии идет успешно,— ответил А.П. Ляшко. — Как только будет обеспечена полная безопасность, станция возобновит работу. Я имею в виду, конечно, первый, второй и третий блоки, а четвертый будет захоронен. Хотя его машинный зал не пострадал и вполне работоспособен, но его использовать нецелесообразно. — Какова дальнейшая судьба атомной энергетики в республике? — Конечно, нужно сделать выводы из этого случая, но затормозить прогресс нельзя. Гений человека поставил атомную энергию на службу людям. И этим благом мы не можем не пользоваться. В СССР работает 41 энергетический блок. Из них 10 — на Украине. Будущее — за атомной энергией. Разным странам надо сотрудничать, обмениваться опытом, в том числе и по безопасному использованию этого энергетического потенциала. Одновременно мы должны понимать, какие огромные силы таятся в атомной энергии. Значит, применять их надо только в мирных целях. События в Чернобыле еще раз напоминают — необходимо ликвидировать ядерное оружие на планете. — Сколько людей находится в зоне АЭС? — На эту встречу мы приехали из Чернобыля, — говорит вице- президент АМН СССР Л. А. Ильин. — На промплощадке сейчас работает много людей. Одни обслуживают последствия аварии на четвертом, другие уже начали дезактивацию станции. Это рабочие и инженеры, физики и химики, военнослужащие и медики. Ведется постоянный дозиметрический контроль. Все, кто находится в зоне АЭС, обеспечены средствами индивидуальной защиты. Как председатель Национальной комиссии по радиационной безопасности, могу со всей ответственностью сказать, что мы ведем жесткий контроль, исключающий переоблучение персонала и всех, кто сейчас в Припяти. — Какова радиационная обстановка в зоне? Отвечает председатель Государственного комитета СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды Ю. А. Израэль: — Там не везде радиация одинаковая. В большинстве районов она не превышает допустимых норм. Но задача состоит в том, чтобы надежно обеспечить безопасность людей, поэтому они были эвакуированы из зоны. В Киеве органы контроля работают постоянно, причем не только во время аварии, но и до нее. Фон несколько повышался, но ни разу — подчеркиваю, ни разу! — уровень радиации не приближался к тем значениям, которые угрожали бы здоровью человека. Аналогичная картина в Гомеле. За последние дни радиоактивность уменьшилась в 2,5—3 раза. — Я могу добавить, — говорит Л. А. Ильин, — что все уровни радиации, которые фиксировались в Киеве и других городах, по воздействию на человека совершенно безопасны. Каждый из нас при рентгеноскопии зубов или желудочно-кишечного тракта получает несравненно большую дозу. — Когда люди вернутся в свои дома? — После всех работ по ликвидации аварии, — отвечает А. П. Ляшко. — Необходимо провести дезактивацию почвы, домов, квартир и так далее. Это очень большая работа. Она уже началась, но когда именно завершится, пока трудно сказать. — Существует ли опасность загрязнения Днепра и Черного моря? — Даже в районе Припяти уровень находится в пределах нормы, — отвечает Ю. А. Израэль. — Контроль мы ведем тщательно, пробы берутся каждый час. Это ситуация на сегодняшний день. На случай дождей обваловываются берега: насыпается вал, укладывается торф для фильтрации воды. Очень многие работы в зоне ведутся с целью предотвращения самых разных ситуаций. Да, это подстраховка. Но речь идет о безопасности. А следовательно, лучше сделать больше, чем что-то упустить. Днепр на всем протяжении и, конечно же, Черное море не получили никаких радиоактивных добавок. Вновь с Михаилом Одинцем и Альбертом Назаренко — моими коллегами по «Правде» — поехали в штаб по ликвидации аварии. Встретились там с академиком Е. Велиховым. — Реактор поврежден. Его сердце — раскаленная активная зона, она как бы «висит», — пояснил ученый. — Реактор перекрыт сверху слоем из песка, свинца, бора, глины, а это дополнительная нагрузка на конструкции. Внизу в специальном резервуаре может быть вода… Как поведет себя раскаленный кристалл реактора? Удастся ли его удержать или он уйдет в землю? Никогда и никто в мире не находился в таком сложном положении: надо очень точно оценивать ситуацию и не сделать ни единой ошибки… Направление борьбы с разбушевавшимся реактором было выбрано верно. Вода из-под реактора откачана, пробурены скважины, создана «зона охлаждения», которая отбирает тепло у реактора. Идет подготовка к его захоронению. Неожиданностей уже не предвидится… Записка в ЦК КПСС Совершенно секретно 9 мая был вызван в Москву. Вечером я уже был в ЦК КПСС у Яковлева. Рассказал о своих впечатлениях. Он попросил меня к утру написать записку-памятку. Сначала не сказал для кого… И только утром я узнал, что «Записка» предназначалась для Горбачева, а тот в свою очередь распорядился направить ее для ознакомления членам Политбюро ЦК КПСС. Спустя пять лет эта «Записка» была опубликована… Итак: «ЦК КПСС. С 4 по 9 мая я был в районе Чернобыльской АЭС. Некоторыми своими наблюдениями считаю обязанным поделиться. 1. Эвакуация Припяти. Уже через час радиационная обстановка в городе была ясна. Никаких мер на случай аварийной ситуации там не было предусмотрено: люди не знали, что делать. По всем инструкциям и приказам, которые существуют уже 25 лет, решения о выводе из опасной зоны должны приниматься местными руководителями. К моменту приезда правительственной комиссии можно было вывести из зоны всех людей даже пешком, но никто не взял на себя ответственность (шведы сначала вывезли людей из зоны своей станции, а уже потом начали выяснять, что выброс произошел не у них). 2. На работах в опасных зонах, в том числе в 800 метрах от реактора находились солдаты без индивидуальных мер защиты, в частности, при разгрузке свинца. В беседе выяснилось, что такой одежды у них нет. В подобном положении оказались и вертолетчики. И офицерский состав, в том числе и маршалы и генералы, специально демонстрировал свою смелость, появляясь вблизи реактора в обычной форме. В данном случае необходима разумность, а не ложное шапкозакидательство. 3. Люди при эвакуации Припяти и при работах по обваловке реки также работали без индивидуальных средств защиты. Не может служить оправданием, что доза облучения составляла «годовую дозу», — в основном это были молодые люди, следовательно, это скажется на потомстве. Точно так же принятие для армейских подразделений «боевой нормы» — это крайняя мера на случай военных действий, при проходе через зону поражения от ядерного оружия. На мой взгляд, этот приказ был вызван как раз отсутствием в данный момент средств индивидуальной зашиты, которые на первом этапе аварии были только у спецподразделений. 4. Вся система гражданской обороны оказалась полностью парализованной, не оказалось даже работающих дозиметров. 5. Великолепно показали себя пожарные подразделения. Они предотвратили развитие аварии на первом этапе. Но даже подразделения, находящиеся в Припяти, не имели соответствующего обмундирования для работы в зоне повышенной радиации. 6. Кровля машинного зала сделана из материалов, которые легко воспламеняются. Из тех самых, которые использовались на ткацкой фабрике в Бухаре, которая полностью сгорела в начале 70-х годов. И хотя некоторые работники после случая в Бухаре были отданы под суд, эти же материалы использовались при строительстве АЭС. 7. В системе Минэнерго требования и отношение к атомным станциям в несколько раз ниже, чем в Министерстве среднего машиностроения. В частности: а) сокращено число обслуживающего персонала; б) регулярно берутся обязательства сократить время планового ремонта на 6—7 дней, в том числе и во время постановки 4-го реакторного блока; в) по мнению специалистов, качество поставляемого оборудования за последние 10 лет снизилось вдвое. На АЭС поступает много дефектного оборудования от предприятий-поставщиков, не хватает контрольных и измерительных приборов и аппаратуры; г) задания на плановый ремонт удовлетворяются в Министерстве в течение 6 месяцев, так как требуется длительная переписка. В Минсредмаше — максимум неделя; д) охрана реакторных блоков явно недостаточна; е) отношение в Минэнерго к атомным станциям в последние годы стало таким же, как к ТЭЦ и ГЭС, не проводится жесткое разграничение между атомными и обычными энергетическими установками. 8. Поражает беспомощность местных властей. Для снабжения тех, кто пострадал, — не было одежды, обуви, белья — ждали распоряжений из Москвы. 9. В Киеве панические настроения возникли по многим причинам, но в первую очередь из-за отсутствия информации. Даже не о том, что случилось, а о радиационной обстановке в городе. Большое влияние оказала пропаганда из-за рубежа, а по радио и по телевидению не выступил ни один из руководителей республики, который сказал бы очень простые слова, что, мол, нет оснований для беспокойства и опасности для здоровья детей и жителей. Впервые на экранах телевидения появился т. Ляшко после встречи с иностранными журналистами. Информация о поездке тт. Лигачева и Рыжкова в район АЭС оказала положительное влияние. Однако «молчание» руководства республики в следующие дни, на мой взгляд, вновь подняло панику, особенно, когда стало известно, что детей и семьи руководящих работников вывозят из города. В кассах ЦК КПУ стояла очередь в тысячу человек. Естественно, в городе об этом прекрасно знали. 5 мая, на мой взгляд, неудачно выступил по телевидению министр здравоохранения УССР, что в свою очередь вызвало новую волну паники. В основном, по телевидению показывались танцевальные коллективы и другие сюжеты, хотя очень простая информация о радиационной обстановке в городе и элементарные комментарии ученых и специалистов сняли бы остроту напряжения, как это произошло после выступлений центральных газет. Однако в ЦК КПУ ждали указаний из Москвы, хотя возникновение панических настроений можно было предотвратить сразу же. Кстати, мы постоянно сталкивались с фразой: «Мы такого указания из центра не получали…» Есть исключение. Секретарь Киевского обкома партии т. Ревенко постоянно информировал секретарей райкомов и через них коммунистов о реальном положении дел, благо он регулярно бывал в Чернобыле. И это приносило свои плоды, в области не было той паники, которую мы наблюдали в Киеве. 10. Сейчас настроение людей резко изменилось. Но, по сути, ликвидация последствий аварии только начинается. Предотвращен новый взрыв, а тяжелая радиационная обстановка остается. Ликвидация последствий потребует от нескольких недель до многих месяцев. Люди еще долго не смогут вернуться в дома. И надо объяснить им это, как и многие элементарные правила жизни в условиях местности, пораженной радиацией. До таких «мелочей», что нельзя собирать грибы здесь в этом году и т.д. И главное: именно сейчас необходимо ужесточить безопасность людей, работающих в зоне. Если на первом этапе еще могли быть исключения из-за сложности обстановки, то сейчас облучению людей не может быть оправданий. * * * Необходимо тщательно проанализировать все уроки этой трагедии. Во имя тех тысяч людей, которые так самоотверженно сражались с бедой. Народ сплотился, принял на себя всю тяжесть беды, не думая о последствиях. Примеров героизма множество, к примеру, несколько человек (в частности, майор Телятников, лейтенанты Правик и Кибенок и другие) локализовали аварию, спасли станцию. Они знали, что получат смертельную дозу радиации, но тем не менее не покинули блок, пока пожар не был потушен. На мой взгляд, они заслуживают звания Героев Советского Союза. Им осталось жить недолго, но зачем ждать, пока будут оформлены все необходимые документы, — на это уйдут месяцы?! Естественно, у меня нет полной информации о событиях, но считаю своим долгом поделиться тем, что видел. В. Губарев. Редактор «Правды» по отделу науки Комментарий к «Записке» Естественно, я ничего не знал о судьбе «Записки». Правда, уже на следующий день мне начали звонить, мол, почему я назвал лишь три фамилии, — Телятникова, Правика и Кибенка, ведь и другие заслуживают… Я объяснял, что точно знаю о них, а о других мне ничего не известно. К сожалению, Горбачев не сдержал слово: Указы о присвоении званий Героев появились лишь в сентябре, когда большинство пожарных погибли… Из моей «Записки» исчез абзац, посвященный Горбачеву. Я писал, что ему необходимо выступить публично и объяснить народу, что произошло. Через пять дней он выступил по телевидению, говорил откровенно, и я думаю, что «Записка» свою роль сыграла. Однако спустя пять лет (после ее публикации) я с удивлением обнаружил, что абзаца, посвященного Горбачеву, в ней нет. 16 мая 1986 г. «Записка» была направлена для ознакомления всем членам Политбюро ЦК КПСС. Я это сразу же «почувствовал» в Киеве: оказывается, Щербицкий «гневался» и распорядился, чтобы меня больше не пускали ни в ЦК, ни в Чернобыль. Но я работал в зоне Чернобыльской аварии по решению Политбюро ЦК КПСС, а потому не обращал внимания на «местные» решения… И еще. В 1990 году часть архива была открыта, а в 1991 году опубликованы все секретные материалы и документы Политбюро ЦК КПСС по Чернобылю. И, к своему удивлению, я не обнаружил ни одной записки или письма от ученых и ведомств, которые чуть погодя так рьяно выступали и по Чернобыльской катастрофе, и по ядерной энергетике. К сожалению, никто низ них в апреле и мае 1986 года не попытался проинформировать руководство страны о реальном положении дел, никто не выступил в защиту пострадавших. Так что все нынешние выступления по Чернобылю я обязательно сверяю с поведением людей в первый месяц аварии на АЭС. Чернобыль. Первые дни аварии В Чернобыле у пристани оживленно. Подходят баржи с сухим бетоном, снуют буксиры, забирают воду из реки пожарные машины. Отсюда можно разглядеть корпуса станции, одинокий вертолет над четвертым блоком — на его борту находится измерительная аппаратура: специалисты выясняют обстановку в районе «активной зоны», к которой по земле все еще нелегко подобраться, — радиационная обстановка рядом с поврежденным реактором по-прежнему сложна. В общем-то, привычная картина на берегу Припяти. И может быть, не стоило бы машине останавливаться, а мы смотрели, как проводится обвалование реки, но неожиданно увидели рыболова. Сидит на берегу солдатик, в руках самодельное удилище, а у кустиков травы подпрыгивает на волнах яркий поплавок. Непорядок, конечно. Не до рыбалки сейчас в Чернобыле, да и медики пока не рекомендуют в 30-километровой зоне купаться, ловить рыбу, собирать грибы и ягоды — не следует пренебрегать их советами. Но нежданная встреча с рыболовом запомнилась. А вскоре мы, специальные корреспонденты «Правды» — М. Одинец, А. Назаренко и автор, решили и сами организовать рыбалку на Днепре, учитывая сложившуюся обстановку, на сугубо научной основе. Без ученых и специалистов теперь не обойтись, не поверят, а потому на борту «Финвала» собрались кандидат технических паук В. Пыжов, старший ихтиолог из НИИ рыбного хозяйства О. Топоровский, инспектора С. Миропольский, В. Заворотний и корреспонденты. Возглавил нашу экспедицию Петр Иванович Юрченко — человек известный в Киеве как гроза браконьеров, которых, к сожалению, еще немало на реке. Вооружены мы по последнему слову техники. К сожалению, не удочками и спиннингами, а дозиметрами. Специальную подготовку по работе с аппаратурой получил не только сам Юрченко, но и его подчиненные. Конечно, рыбалка с дозиметрами несколько иная, чем обычная, но задание у нас все-таки особое — проверить, можно ли рыболовам, у которых открытие сезона в середине июня, спокойно заниматься любимым делом — ловить рыбу, загорать, купаться, короче говоря, отдыхать. А что может быть прекраснее рыбалки на Днепре?! Слухов, к сожалению, много… Мол, «в воду заходить нельзя», «река отравлена», «рыба теперь радиоактивная», «у нее надо отрезать голову и плавники», и т. д. и т. п. Истоки этих слухов понятны: часть Киевского водохранилища попала в 30-километровую зону, проводятся масштабные мероприятия по защите рек и моря от попадания радиоактивных веществ, постоянно контролируется состав воды — все эти вполне разумные профилактические меры необходимы, но у страха глаза велики, а потому и возникли слухи о неблагополучном положении на Днепре. Даже до Крыма и Одессы они доползли, чуть ли не расписку у медиков требуют о безопасности купания. С первых дней аварии, бывая в ее зоне, мы могли досконально изучить все, что связано с радиацией, прекрасно поняли, что напрасно не стоит рисковать своим здоровьем. Мы знали, что Минздрав УССР разрешил купаться, а потому, прежде чем заняться рыбалкой, с удовольствием выкупались в Днепре. И поплавали, и повеселились, и сфотографировались на память — правда, публиковать эти снимки не решились: не принято показывать корреспондентов в таком виде на страницах газеты… Ну а теперь о рыбалке. Наш «Финвал» потихоньку идет вниз по Днепру, держа курс в направлении Триполья. Там нас ждут. Начальник Среднеднепровской рыбной инспекции П. И. Юрченко рассказывает о Каневском водохранилище, его друзьях и недругах. Это один из самых богатых рыбой речных водоемов в стране. Но и браконьеров здесь хватает. Поэтому и курсируют денно и нощно вдоль берегов рукотворного моря четыре теплохода, 30 катеров, обеспечивая порядок и дисциплину. Сейчас еще идет нерест, массовая ловля разрешена только с 14 июня. Вот и приходится напоминать рыбакам-любителям: надо подождать немного. Не в радиации дело, а в нересте. Ну а кому невтерпеж, тот, глядишь, и попался в запретном месте с сеткой-путанкой. — Браконьер — он сегодня совсем не таков, каким его рисуют на карикатурах, показывают в кино, — небритым, грязным, с осипшим голосом. Выглядит он теперь благообразно, говорит вкрадчиво: «юшечка», «рыбка», а нутро все тоже — хищное, звериное, — делится своими наблюдениями Петр Иванович, боевой ветеран Великой Отечественной войны, которому за полтора десятка лет работы здесь не раз приходилось давать отпор любителям легкой наживы. Картина вокруг удивительная. Зеленые курчавые берега, песчаные пляжи. Мчатся по голубой глади «ракеты», пыхтят самоходные баржи, буксиры. Нет-нет да и зарокочет мотор любительской лодки. Их у киевлян многие десятки тысяч. Но, несмотря на жаркий солнечный день, на Днепре катеров маловато… «Финвал», уверенно направляемый рукой опытного капитана И. Шелудько, идет на виду у Кончи Заспы, Козинки, Плютов — любимых мест отдыха киевлян. Далеко-далеко из лесной чащи выглядывают белостенные корпуса санаториев, пансионатов, домов отдыха. 
Спасибо за материал
Отблагодарить автора
|
|
|
Похожие материалы
| Всего комментариев: 0 | |
Здравствуйте Прохожий, как Вы видите еще никто не оставил свой комментарий, будьте первым, поделитесь мнением о материале выше.
